Он не предлагал. Он констатировал. И в его тоне не было угрозы, лишь уверенность в том, что я соглашусь. Потому что это было разумно. Потому что «Рынок Шепотов» с его паутиной осведомителей был идеальным инструментом. Они могли узнать, кто заказал яд, кто подкупил стражу и куда ведут нити заговора.

Я ненавидела, когда мной манипулируют. Но еще больше я ненавидела проигрывать. И он предлагал мне не просто быть пешкой, а стать партнером в этой части операции. Сохранить лицо и контроль.

— Я встречусь с ними, — коротко сказала я. — Но я веду переговоры. На своих условиях. И я решаю, какой информацией делиться.

— Естественно, — он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Партнерство строится на доверии. И на взаимной выгоде. Пока наши интересы совпадают, я не вижу причин для конфликта.

Он повернулся и ушел, оставив меня у окна. Внизу Дориан и Ланисса все еще стояли у фонтана. Он что-то говорил, а она слушала, опустив глаза. Две птицы в золотой клетке, пытающиеся утешить друг друга.

А я... я только что заключила сделку с самым опасным человеком в цитадели. Но «Рынок Шепотов» был моей территорией. И, как говорила Верда, иногда чтобы выиграть, нужно впустить волка в свое логово. Главное — всегда помнить, где спрятаны серебряные пули.

Моя пуля была спрятана не в кармане, а в памяти — карта Пустыни Генэ, которую мне подарила умирающая грифониха. И пока все здесь играли в свои игры с костями и шепотами, я не забывала, где лежит мой настоящий выигрыш.

Идея провести вечер в обществе крыс, воришек и торговцев смертью показалась мне куда более привлекательной, чем очередной ужин под аккомпанемент вздохов Ланиссы и яростного хрусталя Дориана, раздавливающего виноград в кулаке от избытка чувств. По крайней мере, с первыми можно было договориться. Их цена была известна, и они не притворялись благодетелями.

Амон, как и обещал, обеспечил «щит». В виде себя. Он стоял рядом, закутавшись в простой, темный плащ, скрывавший его синее одеяние и фиолетовые узоры. Его лицо было непроницаемо, но я чувствовала, как его внимание сканирует каждую тень, каждый звук в этом зловонном переулке на задворках Энкора. «Рынок Шепотов» был не местом, а явлением. Он возникал на ночь в разных точках города, как плесень на старой стене. Сегодня это была заброшенная скотобойня. Запах крови давно впитался в камни, смешавшись с ароматами дешевого зелий и человеческого пота.

— Нервы в порядке? — его голос прозвучал тихо, без единой нотки насмешки. Просто констатация. Он был со мной показательно добр, как хирург перед сложной операцией.

— О, я в восторге, — проворчала я, поправляя свой собственный плащ. Под ним моя серая роба с ее бесценными карманами была готова ко всему. «Тихий Шёпот» и «Отзвук» мирно дремали у бедер, но я знала — они проснутся в мгновение ока. — Люблю места, где атмосфера. Особенно когда она состоит на равных из вони и предательства.

Мы вошли внутрь. Помещение было освещено чадящими факелами, бросавшими пляшущие тени на толпу оборванцев, перевертышей с волчьими и шакальими головами, и пару легатов с потухшими, серыми узорами — отщепенцев, променявших службу Империи на вольную жизнь в грязи. В воздухе висел гул приглушенных переговоров. Здесь не кричали. Здесь шептались.

Наш контакт сидел в дальнем углу на ящике из-под соленой рыбы. Человек в капюшоне, скрывавшем лицо. Перед ним на разостланной тряпице лежали безделушки — якобы древние амулеты, но я с первого взгляда определила подделку. Это была просто визитная карточка.

Я подошла, Амон остался в паре шагов, слившись со стеной.

— Слышала, ты ищешь покупателей на истории, — начала я, опускаясь на корточки напротив него. Мой голос был низким и ровным. — У меня есть монеты. И интерес к одному конкретному цветку. Недавно завезенному в цитадель.

Капюшон слегка приподнялся. Пара острых, как буравчики, глаз оценила меня.

— Цветы — опасный товар, — просипел он. — Могут уколоть.

— Я в перчатках, — ухмыльнулась я. — И у меня есть средство от сорняков. Мне нужен садовник. Тот, кто его посадил.

Он покачал головой.

— Садовники не любят свет. Но... я слышал шепот. Говорят, за цветком стоит человек со шрамом. На левой руке. В виде змеи. И что этот человек часто бывает в порту. Общается с людьми Пуджи.

Шрам-змея. Пуджи. Это было что-то. Не все, но направление.

— Цена? — спросила я.

Он назвал сумму. Я достала кошелек и отсчитала ровно половину.

— Остальное — когда найду садовника. И если он окажется тем, кого ищу.

Он кивнул, быстро забрал монеты, и его фигура растворилась в тени, как будто ее и не было.

Я встала и кивнула Амону. Мы вышли на улицу, и ночной воздух показался на удивление чистым после вони скотобойни.

— Шрам в виде змеи, — проговорила я, когда мы отошли на безопасное расстояние. — И Пуджи. Это связывает нападение на улице с покушением в цитадели. Работает одна сеть.

— Эффективно, — заметил Амон. Его похвала звучала как отчет о результатах испытаний. — Вы установили контакт и получили конкретную зацепку без лишнего шума. В отличие от некоторых... массовых чисток.

Он, конечно, имел в виду Дориана. Всегда имел в виду Дориана.

— Может, он просто предпочитает прямой подход, — сказала я, больше из чувства противоречия. — Иногда таран полезнее отмычки.

— Таран ломает дверь, но не находит спрятанные за ней бумаги, — парировал Амон. Его голос стал жестче. — Мой брат всегда верил, что все проблемы решаются силой. Его отправили в элитную школу, потому что наш отец видел в нем идеального солдата. Послушного, яростного, не задающего лишних вопросов. — Он остановился и посмотрел на меня, и в его обычно холодных глазах горел странный огонь. — Меня же готовили быть главой Дома. Тот, кто правит, должен видеть связи, мотивы, последствия. Но я... я хотел не править скучными торгашами и интриганами. Я хотел мастерства. Настоящей силы, отточенной до совершенства. Я сбежал, чтобы поступить в Храм Безмолвного Камня. Чтобы доказать, что я достоин большего, чем просто рождение. А он... он получил все, что я отверг, и считает это привилегией.

В его словах не было злобы. Была горечь. И понимание пропасти между ними. Он презирал Дориана не за силу, а за то, что тот доволен своей ролью винтика в машине, которую Амон считал недостойной себя.

Мы шли молча. Я думала о его словах. О двух братьях, один из которых бежал от судьбы правителя, а другой — смирился с судьбой орудия. А я... я бежала от обеих этих судеб.

Внезапно Амон положил руку мне на плечо, резко останавливая меня. Я уже чувствовала сама — впереди, в переулке, замерли три фигуры. Перевертыши. С волчьими головами и голыми, покрытыми шрамами торсами. В их лапах поблескивали зазубренные клинки.

— Кошелек, оружие, и вы уходите целыми, — прорычал один из них.

Я вздохнула. Вечер действительно не задался.

— У меня есть встречное предложение, — сказала я, делая шаг вперед. — Вы убираетесь восвояси, а я не сломаю вам лапы.

Они зарычали и ринулись в атаку. Я не стала обнажать клинки. Это было бы слишком честью для них. Первый замахнулся — я уклонилась, поймала его руку, провернула и нажала пальцем точно на нервный узел у локтя. Его лапа повисла, как плеть, а сам он с визгом рухнул на колени. Второй попытался ударить сбоку — я присела, и его удар пришелся по спине его товарища, который как раз поднимался. Третий замер в нерешительности. Этого было достаточно. Я подошла и легонько, кончиками пальцев, ударила его в основание шеи. Он закашлялся, хватая ртом воздух, и осел на землю.

Все это заняло меньше десяти секунд. Я стояла, слегка запыхавшись, над тремя хныкающими телами.

— Импрессивно, — раздался голос Амона. Он не двинулся с места во время всей стычки. — Без летальной силы. Эффективно и... милосердно.

— Смерть — это навсегда, — пожала я плечами, отряхивая руки. — А сломанные кости и унижение — отличный урок. И, в отличие от трупа, они еще могут пригодиться в качестве источника информации.