Он приносил не только ледяных ползунов и снежную свеклу. Однажды он вернулся с веткой в клюве. Не простой. Ее кора была того самого серебристого цвета, а излом пахнал медом и сталью одновременно. Это была часть того самого дерева из моих видений.

«Где?» — послала я ему один-единственный образный вопрос, вложив в него всю свою надежду.

Он понимающе кивнул своей грифоньей головой и повел меня. Мы шли сквозь молочную пелену, и я шла на ощупь, положив руку ему на спину, полностью доверяя его зрению и инстинктам. Мы двигались недолго, может быть, час, и вышли на край неглубокого оврага.

И тут туман… отступил. Нет, он не исчез полностью, но стал разреженным, позволив увидеть то, что скрывал веками.

Посреди оврага стояло Дерево. Оно было мертво. Его огромный ствол, когда-то могучий, был расколот и почернел, словно его опалило изнутри. Серебристая кора облупилась, обнажив черную, безжизненную древесину. Ветви, лишенные листьев, безвольно свешивались вниз, как сломанные кости. Но даже в смерти оно было величественным. И вокруг него, в радиусе десятка шагов, земля была чистой от снега и тумана. Здесь царила своя, особая тишина — тишина святилища.

Я подошла ближе, сердце колотилось от благоговейного трепета. Я чувствовала здесь ее. Силу Лианны. Она была не просто отпечатком, как в других местах долины. Она была сконцентрирована здесь, в этом дереве, будто оно было последним пристанищем ее духа.

Я протянула руку, чтобы прикоснуться к обугленному стволу, но остановилась в сантиметре от него. Я боялась спугнуть это хрупкое эхо.

«Мать… — подумала я. — Что случилось с тобой здесь?»

И тогда, в ответ, не в ушах, а прямо в душе, прозвучал не голос, а… вздох. Вздох облегчения, будто кто-то ждал этого вопроса очень, очень долго.

Перед моим мысленным взором пронеслись образы, быстрые и яркие, как вспышки молнии.

…Лианна, молодая, испуганная, прижимает к груди сверток — меня. Она бежит через туман, ее серебристые узоры горят тревожным светом…

…она стоит перед Деревом, живым и сияющим, и кладет на его корни амулет-личину. Дерево принимает его, и его листья вспыхивают, создавая купол энергии, невидимый щит…

…годы одиночества. Она сидит под сенью Дерева, что-то пишет на странном, мерцающем пергаменте, ее песнь питает Дерево, а оно, в свою очередь, защищает ее…

…и затем — боль. Резкая, выворачивающая наизнанку. Крик, который не слышен в тишине. Ее связь с Мэриэлем, источник ее силы, рвется. Это убивает не только ее, но и Дерево. Его листья чернеют и осыпаются за одну ночь. Ее сила, пытаясь спасти его, выжигает его изнутри…

Обрывается. Тишина.

Я стояла, опершись о холодный камень, и плакала. По ней. По этому одинокому стражу, принявшему на себя удар ее гибели. Она не просто пряталась здесь. Она пыталась создать убежище, маяк. Но ее собственная смерть уничтожила его.

Я вытерла слезы и на этот раз твердо прикоснулась ладонью к шершавой, мертвой древесине.

«Я здесь, — послала я в нее все свое тепло, всю свою любовь, всю свою скорбь. — Ты не одна. Твоя песнь не умолкла».

И тогда произошло чудо. Из трещины в обугленном стволе, прямо под моей ладонью, проклюнулся тонкий, хрупкий росток. Он был не зеленым, а серебристым, и на его единственном листочке проступали знакомые фиолетово-черные прожилки.

Он был жив.

Дерево не воскресло. Но оно дало жизнь новому побегу. Прямо здесь, в сердце пустоты, вопреки смерти и забвению.

Я осторожно обхватила росток ладонями, чувствуя его слабый, но упрямый пульс. Это был не просто росток. Это была надежда. Наследие, которое отказалось умирать.

Теперь я знала. Моя мать оставила мне не только амулет и браслет. Она оставила мне зачаток новой силы, новый корень, из которого могло вырасти что-то великое. Но для этого ему нужна была почва. Не физическая, а духовная.

Мне нужно было найти способ оживить не только этот росток, но и саму память о Мэриэле. И для этого мало было просто слушать. Нужно было научиться исцелять. И первым, что предстояло исцелить, была моя собственная разорванная связь с миром, который я должна была назвать домом

Я просидела у подножия мертвого Дерева до тех пор, пока холод не начал проедать до костей, а серебристый росток под моими ладонями не перестал вибрировать, уходя в сон, подобный анабиозу. Я не хотела его оставлять, но оставаться здесь на ночь значило рисковать замерзнуть насмерть. С болью в сердце я вернулась в наш лагерь, но мысли мои остались там, в овраге, с этим хрупким символом надежды.

На следующее «утро» — в вечных сумерках долины это понятие было условным — я вернулась к Дереву с решимостью в душе. Я принесла с собой острый камень и пустую склянку из своего ранца. Осторожно, боясь повредить нежную поросль, я начала соскабливать с обугленного ствола крошечные чешуйки коры и черную сажу, смешанную с чем-то, что напоминало окаменевшую смолу. Это был пепел моей матери. Пепел ее силы, ее последнего пристанища. Я собрала его в склянку, чувствуя странное, горькое утешение. Это была не просто пыль. Это была память, обращенная в вещество.

Затем я обратилась к ростку. Я не пыталась «ускорить» его рост или «накормить» его своей силой. Вместо этого я сделала то, что казалось единственно верным. Я начала рассказывать ему истории. Мысленно, вкладывая в каждый образ всю свою любовь и тоску.

Я рассказала ему о пылающих песках Генэ, о том, как пахнет воздух перед рассветом, когда ночной холод борется с грядущим пеклом. Я показала ему Верду, суровую и мудрую, с руками, пахнущими травами и тайнами. Я пропела ему отрывки из боевых гимнов моих клинков — не ярость, а саму их верность, их готовность быть моим продолжением. Я поделилась с ним теплом Моргуса, его преданностью, которая была прочнее любой стальной связи.

Я делилась с ним не магией Хаоса, не силой Легатов. Я делилась с нимжизнью. Той жизнью, которую я знала, которую любила, которую хотела защитить.

И росток отвечал. Его единственный листок чуть распрямлялся, серебристый стебелек тянулся к моим ладоням. Он не рос на глазах, но я чувствовала, как его крошечное сознание, его «песнь» становится чуть громче, чуть увереннее. Он впитывал мои воспоминания, как воду, и пускал в них корни.

Внезапно Моргус, дремавший неподалеку, насторожился. Его тело напряглось, и в наше ментальное пространство, уже ставшее чуть четче, ворвалась резкая, предупреждающая вспышка — образ чего-то острого, холодного и чужого.

Я мгновенно оборвала связь с ростком и вжалась в основание мертвого ствола, затаив дыхание. Моргус бесшумно растворился в тумане, став невидимым стражем.

Из молочной пелены, прямо на противоположном краю оврага, вышли двое. Это не были иномирцы. И не легаты. Один из них был высоким, костистым мужчиной с головой горного козла — типичный Перевертыш. Его рога были испещрены зарубками, а в руках он сжимал тяжелую секиру. Второй... был человеком. Одетым в добротную, утепленную одежду нордхеймского торговца, но с лицом, скрытым глубоким капюшоном. От него исходила странная, приглушенная пустота, не такая всепоглощающая, как у иномирцев, но столь же чуждая.

— Видишь? — просипел Перевертыш, указывая на меня своим искривленным рогом. Его голос был хриплым, гортанным. — Говорил же, старик. Здесь кто-то есть. И пахнет он... странно. Не местный.

Человек в капюшоне медленно кивнул. Его движения были плавными, почти экономными.

— Наблюдательна, Гарк, — произнес он, и его голос был ровным, без эмоций, как у человека, зачитывающего отчет. — И не одна. Чувствую еще одно присутствие. Крупное. Звериное.

Он сделал шаг вперед, и его капюшон слегка съехал, открывая часть лица. И я увидела его глаза. Они были нормальными, человеческими, но взгляд... взгляд был старым, усталым и невероятно пронзительным. Таким взглядом смотрят на насекомое, которого собираются пришпилить булавкой к пробковой доске.