Я все еще не понимала, как это «принести». Я не могла запихнуть звук в горшок.

Отчаявшись, я просто зачерпнула воду и понесла обратно. Верда встретила меня на пороге. Она взглянула на горшок и фыркнула.

— Холодная, утренняя вода. Сонная. Я же просила настроение, а не завтрак для чая. Неси обратно. И не возвращайся, пока не поймешь, в чем разница.

Вторая попытка была не лучше. И третья. К полудню я уже готова была швырнуть этот дурацкий горшок в ручей. Я сидела на камне, злая и промокшая, и смотрела, как вода обтекает ветку. И тут до меня дошло.

Вода не «чувствовала» в человеческом понимании. Она просто... была. Ее «настроение» — это было отражение мира вокруг. Холод утра. Тепло солнца. Форма камней, которые она обтекала. Ее песня была не ее собственной, а песней всего, чего она касалась.

Я не должна была «чувствовать» ручей. Я должна была почувствовать мирчерезнего.

Я снова закрыла глаза. Но на этот раз я не пыталась услышать воду. Я слушала все. Шепот ветра в камышах. Жужжание насекомого. Тепло солнца на своей коже. И сквозь все это — постоянный, неизменный поток воды, который связывал все эти ощущения воедино, как нить связывает бусины.

И в этом потоке я ощутила это. Не эмоцию, а... состояние. Спокойную, безмятежную радость бытия. Просто потому, что солнце светит, а течение продолжается.

Я открыла глаза, зачерпнула воду и понесла ее Верде. Я не знала, как объяснить. Я просто знала, что на этот раз все иначе.

Она встретила меня тем же испытующим взглядом, взяла горшок и отпила глоток прямо из него. Она подержала воду во рту, потом проглотила.

— Лучше, — кивнула она. — Еще не идеально, но уже не похоже на помои. Воду ты чувствовать начала. Завтра будем учиться слушать землю.

Так начались мои дни. Каждое утро — новое, все более безумное задание. «Принеси запах заката». «Узнай, о чем спорили вороны вон на том дубе». «Сделай так, чтобы этот кактус захотел тебе доверять».

Это было безумно. Это было сложно. И это работало.

Постепенно мир вокруг меня перестал быть просто фоном. Он стал... собеседником. Я училась различать «голос» молодого побега и старого, мудрого дерева. Понимать тревогу зверя, почуявшего хищника, еще до того, как он сам ее осознает. Я не читала мысли. Я слышала саму жизнь, ее чистую, нефильтрованную суть.

Моя метка откликалась на это. Ее свечение стало более ровным, глубоким. Иногда, когда я полностью сливалась с окружающим миром, мне казалось, что я чувствую его дыхание — медленное, размеренное, как сердцебиение планеты.

Однажды вечером, сидя у огня, Верда сказала:

— Ты прогрессируешь. Медленно, как слепой червь, но прогрессируешь. Скоро можно будет переходить к практике.

— К какой практике? — насторожилась я.

— К тому, чтобы не только слушать, но и... отвечать, — ухмыльнулась она. — Мир тебе доверяет. Немного. Пора показать, что ты не только берешь, но и можешь дать. Завтра попробуешь уговорить мой огород расти быстрее.

Я смотрела на нее, не веря своим ушам.

— Уговорить... огород?

— А что, королевам не пристало заниматься сельским хозяйством? — фыркнула она. — Все великие империи начинали с сельского хозяйства. Если не можешь вырастить репу, как ты сможешь вырастить целое королевство?

— Откуда ты все это знаешь? — однажды спросила я Верду. — Эти техники... они не принадлежат этому миру.

— Этот мир, детка, старше и мудрее, чем кажется тем болванам из Храмов. Магия Хаоса — не единственная сила. Есть другие. Древние, тонкие. Шаманы северных племен Нордхейма говорят с духами ветра. Жрецы затерянных оазисов в Генэ чувствуют пульс земли. — Она указывает на полки, заваленные свитками и артефактами. — Я не просто собираю яды. Я собираю знания. Все, что не вписывается в удобные рамки легатов, считается ересью или сказками. А я... я люблю сказки. И ересь. В них часто скрывается правда.

Она встает и снимает с полки потрепанный дневник.

— Лет двадцать назад я нашла в пустыне странные артефакты. И останки. Не легата и не человека. И рядом... обрывки записей. Символы, похожие на твои. Я потратила годы, чтобы расшифровать отрывки. Поняла, что речь идет о силе, основанной на восприятии и гармонии, а не на подавлении и воле. Я даже пробовала... подражать. Безуспешно. Моя душа слишком испорчена этим миром и его ядами. — Верда внимательно посмотрела на меня. — А ты... ты живое воплощение этих теорий. Ты — недостающий ключ. Мой самый ценный и самый опасный исследовательский проект.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Мысли путались. С одной стороны — абсурдность происходящего. С другой — то, как изменилось мое восприятие. Я больше не чувствовала себя одинокой. Даже в самой глухой пустыне я была частью чего-то большего. И это «что-то» было не враждебным. Оно было... равнодушным. И в этом равнодушии была своя, странная справедливость.

Я посмотрела на Моргуса, спавшего у огня. Он видел сны о полетах, и его крылья вздрагивали. Я почувствовала эхо его сновидений — ощущение свободы, ветра в перьях, бездны под когтями.

Это было даром. И оружием. Потому что чтобы победить иномирцев, которые видели в мире лишь ресурс, мне нужно было понять то, чего не понимали они. Мир — не машина. Его нельзя сломать и перестроить. Но ему можно... предложить сотрудничество.

И завтра мне предстояло предложить его капусте. Путь королевы, как оказалось, был полон неожиданных поворотов

Уговорить огород. Фраза, достойная того, чтобы быть высеченной на моем надгробии. «Здесь лежит Араш, Мастер Хаоса, последняя наследница Мэриэля. Она могла усмирять бури, но не смогла договориться с капустой».

Утро началось с того, что Верда вытолкала меня на грядку с репой. Растения выглядели вполне довольными жизнью — зеленые, сочные, ничуть не нуждающимися в моем королевском внимании.

— Ну? — Верда стояла на пороге, скрестив руки. — Чего ждешь? Приветственного марша? Шепчи им на ушко. Спой серенаду. Сделай что-нибудь, дипломат проклятый.

Я вздохнула и опустилась на корточки перед первой попавшейся репой. С чего начать? «Здравствуй, репа. Как настроение? Не хочешь расти чуть быстрее?»

Я закрыла глаза, пытаясь сделать то, чему научилась — почувствовать растение. Я ощутила его... упрямое, простое существование. Потребность в солнце, воде, питательных веществах. Никаких эмоций. Лишь чистая, биологическая программа. Уговорить это было все равно, что уговорить камень стать мягче.

Я пыталась послать ему ощущение тепла, роста, жизненной силы. Я представляла, как оно тянется к солнцу, как его корни уходят глубже в землю. Никакой реакции. Репа оставалась репой.

Часы пролетели незаметно. Солнце поднялось в зенит, и я уже чувствовала себя полной дурой, шепчущейся с овощами. Отчаяние начало подкрадываться.

И тут я вспомнила ручей. Я не пыталась «уговорить» воду. Я стала ее частью. Может, и здесь нужно не приказывать, а... присоединиться?

Я снова сосредоточилась. Но на этот раз я перестала пытаться что-то изменить. Я просто представила себя этой репой. Ощутила прохладу земли у своих корней, тепло солнца на листьях, сок, текущий по стеблю. Я почувствовала ее медленный, неторопливый ритм жизни. Ее полное удовлетворение текущим моментом.

И в этом состоянии я не послала ей мысль о росте. Я... поделилась с ней своим собственным ощущением энергии, жизненной силы, которая била во мне ключом после всех испытаний. Я не говорила «расти». Я сказала... «Вот я. Я полна сил. Давай разделим это».

И случилось нечто. Не взрыв роста. Лишь легкое, едва заметное движение. Листок репы дрогнул и повернулся на миллиметр, чтобы поймать чуть больше солнца. А из земли у ее основания показался крошечный, новый, ярко-зеленый росток.

Это было ничто. Почти ничего. Но это было не ничто. Это был ответ.

Я открыла глаза, и по моей щеке скатилась слеза. Не от радости. От облегчения. Это работало. Не магия, не сила. Диалог.

— Ну, наконец-то, — раздался голос Верды. Она стояла рядом и смотрела на новый росток. — Всего один побег за полдня. Скорость, достойная улитки. Но... начало положено. Завтра попробуешь с мандрагорой. Она капризная. Любит колыбельные.