Она коснулась амулета.

— Она пришла сюда через разлом, который открылся на краткий миг в сердце Пустошей. Она была ранена. Не физически. Ее душа была истерзана тем, что она видела — гибелью ее мира. А на руках она держала тебя. Младенца.

Я перестала дышать. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Я нашла ее по чистой случайности, — продолжала Верда. — Искала один редкий кактус. Она была без сознания, почти бездыханная, но ее рука сжимала тебя так крепко, что мне пришлось по капле вливать ей в рот воду, чтобы разжать пальцы. Я принесла вас сюда. — Она обвела рукой хижину. — Лечила ее несколько недель. Она почти не говорила. Но иногда, в бреду, она пела. И от этих песен мои самые капризные растения расцветали за ночь.

Верда взяла в руки детский браслет.

— Она пыталась объяснить мне суть вашей силы. Говорила о резонансе, о песне мира. Она знала, что умирает. Ее связь с Мэриэлем была слишком сильна, и разрыв убивал ее. Она оставила мне этот амулет, свои отрывочные записи и тебя. Просила... не дать Храму сделать из тебя орудие. Научить тебя слушать, а не подчинять. — Верда тяжело вздохнула. — Я дала слово. А потом... я отнесла тебя в то место, где тебя должны были найти легаты. В гибнущий караван. Это было самое безопасное место. Спрятать тебя в пустыне значило обречь на смерть. Отдать в деревню — вызвать ненужные вопросы. А Храм... Храм давал кров, еду и обучение. Все, что мне оставалось — это ждать и надеяться, что их жесткие методы не сломают тебя раньше времени.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в очаге. Я смотрела на браслет. На рисунок. Я представила ее. Лианну. Мою мать. Не королеву, а беглянку-ученую, отчаянно пытающуюся спасти свое дитя.

Все встало на свои места. Почему Верда всегда относилась ко мне иначе, чем другие наставники. Почему она забрала меня на то испытание. Почему ее знания были такими... точными.

— Почему... почему ты не сказала мне раньше? — прошептала я, и голос мой предательски дрогнул.

— И что бы я сказала? — горько улыбнулась Верда. — Что твоя мать была пришелицей из другого мира, который уничтожили? Что ты — последний росток на пепелище? Ты была ребенком. Потом — ученицей Храма. Ты не была готова. Да и я... я дала слово учить тебя, когда придет время. А время пришло только теперь, когда ты сама начала задавать правильные вопросы.

Она протянула мне браслет.

— Он твой. Он должен был защищать тебя. Думаю, он справился. Иначе ты бы не дошла до меня живой.

Я взяла браслет. Он был легким и теплым. От него исходило едва уловимое, знакомое ощущение... любви. Безусловной и жертвенной. То, чего я никогда не знала.

Я надела его на запястье. Он подошел идеально.

В тот вечер мы не занимались уроками. Мы сидели у огня, и Верда рассказывала мне о Лианне. О ее тихом голосе. О том, как она смотрела на звезды с тоской, которую невозможно описать. О том, как однажды, перед самым ее уходом, она спела, и весь огород за одну ночь покрылся цветами.

Это были крупицы. Осколки образа женщины, которую я никогда не узнаю. Но эти крупицы были дороже любого сокровища в пустыне Генэ.

Теперь я знала. Моя сила была не проклятием и не даром судьбы. Она была наследием. Подарком от матери, которая отдала все, чтобы я жила. И теперь, чтобы оправдать ее жертву, мне предстояло не просто выжить. Мне предстояло научиться петь. Чтобы ее песня не оборвалась навсегда.

Следующее утро началось не с толчка и не с задания, а с тишины. Я проснулась от того, что на запястье было непривычно тепло. Браслет. Он мягко пульсировал, словно вторя ритму моего сердца. Я лежала и смотрела на него, и сквозь щель в ставне пробивался луч солнца, играя на его мерцающей поверхности. Внутри не было бури, не было смятения. Была лишь тихая, твердая уверенность.

Верда уже сидела за столом, пила свой горький чай и что-то записывала в потрепанный дневник. Она бросила на меня быстрый взгляд, заметила браслет на моей руке, и ее глаза смягчились на долю секунды.

— Ну что, Ваше Высочество, — прохрипела она, возвращаясь к своему обычному тону. — Отдохнули? Тогда за работу. Сегодня у нас мандрагора. Она, в отличие от репы, обладает зачатками самосознания. И характером старой, вредной козы. Попробуешь с ней договориться.

«Договориться с мандрагорой». Фраза, которая неделю назад вызвала бы у меня приступ сарказма. Сейчас я лишь кивнула и выпила свой чай.

Мандрагора росла в дальнем углу огорода, в гордом одиночестве. Ее листья были темными, кожистыми, а корень, выступавший из земли, напоминал сморщенное человеческое лицо. От нее исходило... нечто. Не мысль, а устойчивое, упрямое нежелание идти на контакт. Ощущение старой, накопленной обиды на весь мир.

Я села рядом, не пытаясь сразу что-то сделать. Я просто слушала. Я чувствовала ее «голос» — глухой, монотонный гул недовольства. Солнце слишком яркое. Земля слишком твердая. Ветер слишком холодный. Она была вечным брюзгой в мире растений.

Я не пыталась ее переубедить или послать ей радость. Это бы не сработало. Вместо этого я... присоединилась к ее брюзжанию. Я послала ей образ себя, сидящей на холодном камне после неудачной тренировки. Ощущение усталости, когда все раздражает. Ощущение, что весь мир настроен против тебя.

И случилось невероятное. Ее «брюзжание» на мгновение смолкло. Последовало ощущение удивления. Острого, почти что щенячьего.«Ты... ты тоже?»

Это длилось всего миг. Потом она снова насторожилась, но уже без прежней враждебности. Я почувствовала легкий, едва уловимый интерес.

Я не стала настаивать. Я просто посидела с ней еще немного, делясь своим спокойным присутствием, а потом ушла. Это был маленький шаг. Но для мандрагоры — гигантский прыжок.

Верда, наблюдавшая за всем с порога, ничего не сказала. Но я увидела в ее глазах то, что стало для меня лучшей наградой — молчаливое, безраздельное одобрение.

Дни потекли в новом ритме. Утром — уроки с Вердой. Я училась не просто «слышать», а различать оттенки, нюансы. Гнев молодого побега, пробивающегося сквозь асфальт. Мудрую усталость тысячелетнего валуна. Паническую радость ручейка, вырвавшегося на свободу из-под земли.

После обеда — физические тренировки. Но теперь они были другими. Я отрабатывала движения, сливаясь с окружающим пространством. Мой браслет помогал, его тепло было якорем, напоминанием о цели. Я не боролась с миром, я двигаласьсквозьнего, как рыба в воде или птица в воздухе. Мои клинки больше не пели яростные боевые гимны. Их звук стал тише, глубже, более... убедительным.

По вечерам мы с Вердой разбирали записи моей матери. Это были не инструкции, а скорее философские трактаты, поэмы о гармонии и наблюдения за природой силы. Лианна называла это «Искусством Эхо» — умением услышать мир и позволить ему услышать тебя.

Как-то раз, разбирая одну особенно сложную схему, изображавшую энергетические потоки, похожие на нервную систему планеты, я наткнулась на спрятанный между страниц маленький кристаллик. Он был не серебристым, а темно-синим, и от него исходило странное ощущение... статичности. Замороженного времени.

Я протянула его Верде.

— Что это?

Она взяла кристалл, и ее лицо стало серьезным.

— Артефакт иномирцев. Очень старый. Лианна принесла его с собой. Говорила, что это — «слеза» их технологии. Капля того, что они используют, чтобы гасить чужие миры. Я хранила его все эти годы. Для изучения.

Она положила кристалл мне в ладонь. Он был ледяным. Прикосновение к нему вызывало неприятное ощущение пустоты, вакуума, вывернутой наизнанку жизни.