Полет на север был пыткой. Ветер, рожденный гневом Ледяного Клыка, не стихал, а превратился в сплошную ледяную стену. Он выл, рвал одежду, слепил глаза колючей снежной крупой. Моргус боролся молча, его могучие крылья напрягались до хруста, каждое движение давалось с огромным трудом. Я вцепилась в его перья, стараясь быть как можно легче, и сосредоточилась на камне в моей ладони — единственном проводнике в этом хаосе. Его теплое, живое биение было спасательным канатом. Когда пульс ослабевал, я мысленно кричала: «Правее!» или «Снижайся!». Он послушно менял курс, и камень отвечал уверенной пульсацией.

Мы летели несколько часов, пока буря не сменилась густым, молочным туманом. Видимость упала до нуля. Белая мгла поглотила мир. И затем наступила тишина. Абсолютная. Ветер стих так внезапно, словно его выключили. Мы приземлились в глубокий, рыхлый снег, который поглотил любой звук нашего приземления.

Мы стояли в эпицентре безмолвия. Туман был настолько густ, что я не видела Моргуса, стоящего в двух шагах. Мир сжался до размеров слепого, белого кокона.

Странно...— мысль Моргуса донеслась до меня слабо, искаженно, будто из-под толстого слоя ваты.Не слышно земли... не слышно тебя...

Я разжала ладонь. Камень Рорка был холодным и темным. Мы нашли Долину Безмолвного Ветра.

Первые дни были адом. Тишина давила физически, закладывая уши, вызывая головокружение. Мы с трудом нашли небольшой скальный навес, защищавший от вечной влажной мглы. Обустройство лагеря заняло целый день и потребовало невероятных усилий. Каждое движение, каждый звук — хруст снега под ногой, стук камня о камень — поглощался этой ненасытной пустотой, что сводило с ума. Я пыталась развести хоть какой-то огонь, но сырые ветки лишь тлели, издавая едкий дым и не давая ни тепла, ни света. В итоге мы просто завалили вход в наше укрытие снежным блоком, создав подобие берлоги.

Хуже всего было общение. Наша телепатическая связь, всегда бывшая такой ясной, здесь едва работала. Мысленные образы Моргуса доходили до меня обрывками, расплывчатыми и тихими, как крик сквозь бурю. Мои ответы, должно быть, были для него такими же. Мы сидели, прижавшись друг к другу ради тепла — я к его оперению, он ко мне, — и чувствовали жуткое, гнетущее одиночество, несмотря на близость. Он не мог утешить меня, а я — его. Мы были вместе, но разъединены этой проклятой тишиной.

Пропитание стало отдельным испытанием. На второй день Моргус, преодолевая явный дискомфорт, ушел в туман на охоту. Его отсутствие длилось несколько мучительных часов, и я уже начала бояться, что он не найдет дороги назад в этой слепой зоне. Но он вернулся, принеся в клюве двух странных существ, похожих на помесь куропатки и ящерицы — «ледяных ползунов», с перепончатыми лапами и белой, чешуйчатой шкурой. Позже он откопал из-под снега несколько корешков, которые Верда назвала бы «снежная свекла» — жесткие, безвкусные, но съедобные. Еда была скудной, холодной и безрадостной, но она поддерживала в нас жизнь.

На третий день психологическое давление достигло пика. Тишина стала активной, агрессивной. Она проникала внутрь и вытаскивала наружу всех моих внутренних демонов. Голод в пустыне. Даже теплое воспоминание о матери искажалось, превращаясь в ядовитый вопрос: «А ты кто? Просто сосуд для ее наследия?»

Я пыталась медитировать, слушать мир, как учили Верда и Рорк. Но здесь нечего было слушать. Только густой, безжизненный туман и мои собственные страхи, отчаянно шепчущие в этой идеальной акустической ловушке.

На четвертый день я не выдержала. Я вскочила и бросилась в туман, куда-то бежать, лишь бы заглушить этот внутренний гул. Я бежала, пока не споткнулась о скрытый под снегом камень и не растянулась в сугробе. Лежала, тяжело дыша, и смотрела в белесое безразличие неба. Отчаяние, холодное и липкое, сжимало горло.

И тогда я почувствовала это.

Сначала — едва уловимое изменение давления в ушах. Словно кто-то на другом конце стеклянной стены пытался до меня докричаться. Это был не звук. Это было... эхо. Эхо чего-то давно утраченного.

Я замерла, перестав дышать, сосредоточив все свое существо на этом ощущении. Я не пыталась услышать это ушами. Я пыталась почувствовать кожей, костями, самой душой.

И в моем сознании возник образ. Смутный, размытый. Не песня, а картина, нарисованная светом. Дерево. Огромное, древнее, с серебристой корой и листьями, отливающими фиолетовым и черным. Цветок. Тот самый, что был на моем боку. Цветок Безмолвного Взгляда.

Мать, — подумала я, и это слово прозвучало в моем разуме с такой ясностью, какой не было все эти дни.

Это было не воспоминание. Это было наследие. Отпечаток, оставленный ее силой, ее «песнью» на этом месте. Лианна была здесь. Она приходила сюда, в эту долину, возможно, ища ту же тишину, ту же защиту. И ее сила, основанная на душе и судьбе, не была поглощена пустотой. Она осталась. Вросла в саму ткань этого места.

Я поднялась с колен, больше не чувствуя холода и отчаяния. Я закрыла глаза и снова обратилась внутрь себя. Но на этот раз я искала не голос мира вокруг, а тот самый, новый голос внутри — голос своей крови.

Я не просила мир говорить со мной. Я начала говорить с миром сама. Я послала в окружающую пустоту не просьбу, а утверждение. Свой собственный сигнал. Тихий, но невероятно устойчивый. Как свет далекой звезды в кромешной тьме.

Я говорила с тишиной на ее языке. Я не пыталась ее заполнить. Я стала ее частью. Я приняла ее, и в этом принятии обрела над ней власть.

Туман вокруг не рассеялся. Но он перестал быть враждебным. Он стал просто фоном. А я — фигурой на этом фоне. Моя метка на боку затеплилась мягким, серебристым светом, не прогоняя мрак, а существуя в гармонии с ним.

Араш?— мысль Моргуса прозвучала громче и четче. Стеклянная стена дала трещину.

Я открыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгие дни.

— Я здесь, — сказала я вслух, и мой голос не был поглощен пустотой. Он прозвучал тихо, но уверенно, обозначая мое присутствие. Мое право быть здесь.

Я вернулась к нашему лагерю. Моргус встретил меня настороженным, но облегченным взглядом.

Ты... изменилась. Пахнешь спокойствием. Как глубокое озеро.

— Я поняла, — сказала я, садясь рядом с ним. — Тишина — это не враг. Это инструмент. Чтобы говорить с ним, не нужно кричать. Нужно просто... быть. И быть собой.

Я посмотрела в белую мглу. Теперь я знала, что ищу. Не просто укрытие. Я искала следы. Следы моей матери. Эта долина была библиотекой, написанной резонансом души. И у меня, наконец, появился ключ.

Следующие несколько дней в Долине Безмолвного Ветра прошли в новом ритме. Давящая тишина больше не была моим тюремщиком; она стала моим собеседником. Я научилась не прорываться сквозь нее, а вплетать в ее полотно тончайшие нити своего сознания. Это было похоже на вышивание шелком по бархату — каждое движение должно было быть точным, выверенным, почти невесомым.

Я сидела на краю нашего скального укрытия, глядя в белую пелену, и «расспрашивала» ее. Я не требовала ответа. Я предлагала ей образы, как когда-то предлагала их репе или мандрагоре. Образ серебристого дерева. Образ женщины с нежным, но печальным лицом, которая могла петь цветам.

И долина начала отвечать. Не словами, а едва уловимыми сдвигами в реальности. В одном месте туман на несколько мгновений сгущался, принимая смутную форму, напоминающую тот самый ствол. В другом — воздух начинал слабо вибрировать, и в нем проступал отзвук давно умолкшей мелодии, от которой слезились глаза и сжималось сердце.

Моргус, чувствуя мю прогресс, стал моими глазами и ногами в этом слепом мире. Наша связь все еще была приглушенной, но теперь мы выработали новый способ общения — короткие, яркие мысленные вспышки, как сигнальные огни. Вспышка-образ ледяного ползуна означала, что он уходит на охоту. Вспышка тепла и уюта — что он возвращается. Это было примитивно, но эффективно.