Такая боль нарывает в груди. Я даже не думала, что будет так больно. Не от того, что не будет застолья. Не от того, что не будет родни. Просто... Дочка. Единственная моя дочь вышла замуж. Она вышла замуж, а я узнаю об этом постфактум.

— Ну, отлично! Спасибо за поздравления, — бросает Дашута и, развернувшись, идёт в коридор.

Макс виновато вздыхает:

— Простите.

— Да, чего уж, — смеётся Борис как-то горестно.

А Димка молчит напряжённо:

— Ты знал? — говорю ему, — Дима! Ты знал?

Сын глубоко тянет воздух в себя:

— Об отъезде, да. Но не о росписи. Я думал, что Макс сам уедет на год, поработает там и вернётся.

— А родителям ни словечка, — трогаю губы холодными пальцами.

— Не мой секрет, мам! Как я мог? — удивляется сын.

— И когда уезжаете, Даш? — кричит Боря.

Дочь, вернувшись в гостиную, трогает пальчиком раму картины. В детстве она, когда что-нибудь вытворит, тоже вот так становилась к стене и водила пальцем по обоям.

— В конце июня, — тихо бросает, — На остров Самуи. Там не жарко, хотя и дождливо в июне. Но палящего солнца не будет, а это уже хорошо.

— И билеты купили уже? — скорее не спрашивает, а констатирует голосом Боря.

— Да, — кивает Максим, — И жильё уже сняли заранее. Так что...

«Год», — повторяю в уме это слово. И пытаюсь представить себе, сколько это? Двенадцать месяцев, четыре сезона. И триста шестьдесят пять дней. Но ведь он сказал, год, или два? А два — это в два раза больше....

— Пойдём-ка, покурим-ка? — машет Боря парням.

Дашка садится ко мне на диван, тихо-тихо, как мышка. Занимая отцовское место, становится ближе ко мне.

— Мам, — говорит.

Я усмехаюсь болезненно. Что уж теперь?

Дашка, присев ещё ближе ко мне, и обняв, произносит чуть сдавленно, точно сквозь слёзы:

— Мам, ну ты будешь к нам приезжать! Вот на церемонию бракосочетания приедете с папой? Там и платье белое будет, там его напрокат можно взять.

— Напрокат, — повторяю я глухо. Своё то я шила. Потом берегла долго-долго. Пока его плесень не съела, когда нас соседи залили. Вот и брак мой разъела беда...

— Мам, ну чего ты? Обиделась? — тянется Дашка ко мне.

Я машу головой, подавляя возникшую боль. Запирая её на замок. Я должна собрать волю в кулак и быть счастлива.

— Нет, просто... Так неожиданно всё, — улыбаюсь я дочери, глажу её по щеке, вытираю её слёзы. И свои пусть бегут. В самом деле, ну что я страдаю? Ведь всё хорошо. Всё у нас лучше некуда.

Ласточки стрекочут у нас над головами. Добывают еду для птенцов. Те, судя по всему, уже вывелись. Я, закурив, дышу в форточку.

— Что, уезжаете, значит? — смотрю на Максима.

Он не курящий. В отличие от нас с Димкой. Они с Дашутой — поклонники ЗОЖ. Что ж, наверное, им будет неплохо в Таиланде. Я же с трудом переношу летний зной. Для меня лучше прохлада весны, или осени.

Макс, потупив взгляд себе под ноги, виновато кивает.

Димка, сплюнув в окно, выдыхает:

— Хитёр!

Брови Максима взлетают на лоб:

— Почему?

Сын злобно косится:

— Как ты Дашку с собой уболтал?

— Да, никак, — пожимает плечами Максим, — Это она настояла.

«Подкаблучник, как есть», — думаю я. А, может, оно так и лучше? Пускай хоть Дашута живёт в своё удовольствие. Интересно только, в кого она у нас такая самостоятельная? Уж, не в мать! От той лишний раз не допросишься.

— Ну, скатертью дорога, — дышит в форточку сын. И чего он так злится? Я и то злюсь не так.

— Ты давай там, её береги! Понял мне? — предостерегающе говорю я Максиму.

— Да мы ж не сейчас уезжаем, — пугается тот.

— А родители в курсе? Твои, я имею ввиду? — вопрошаю.

— Отец в курсе, — вздыхает Максим, — А маме ещё не сказали.

— Ясно, — смеюсь я, — Матери обо всём узнают последними, значит?

— Ну, она бы реветь начала, — конфузится зять. Теперь уже не просто «потенциальный», а самый что ни на есть, настоящий.

— Ну, оно и понятно! — бросаю.

— Так, на год, или два? — уточняет Димон.

— Как пойдёт, — формулирует Макс. А по глазам его вижу, что планы он строит надолго. И думаю: «Что, если дети решат там остаться? Не на год, или два. Насовсем! Ведь бывает же люди, пожив, выбирают чужбину. Может быть, им не мила наша родина. Берёзы там всякие, дубы».

Но озвучить свои опасения вслух не решаюсь. Боюсь, что зять, если не скажет, то взглядом своим подтвердит.

Дашка зовёт его в зал. А мы с Димкой ещё не докурили. Оставшись одни, мы стоим в тишине. Сын задумчиво смотрит куда-то вдаль. Этаж у нас пятый, с него видно макушки ещё не подросших деревьев у сквера. Их посадили недавно! А вот берёзку у дома я сам сажал. Помню, не мог предпочесть, какую из трёх выбрать. В итоге посадил все три! Думал, какие-то точно погибнут. А они все принялись. И теперь вот, уже доросли до нашего этажа. Высоченные!

— Пап, — произносит Димка с каким-то обречённым выражением на лице.

— Мм? — отвечаю, нахмурившись.

Он жуёт что-то, как будто табак на язык попал. Затем выплёвывает в форточку. И изрекает:

— В общем, дело такое. Наш завод открывает дочерник в Рязани. Зазывают меня управляющим.

Димка работает на лакокрасочном заводе. Я устраивал его к себе на комбинат. Он даже проработал какое-то время. Но быть под «отцовским крылом» не захотел. Гордость, видать, не позволила! Говорит: «Все бы думали, что я только из-за того, что мой папа — начальник, чего-то добился». А он и добился! Сперва был диспетчером. После логистику так изучил, что возглавил отдел. А это не шутки! Серьёзное дело. И я им гордился. В меня, значит, сын…

— Управляющим? Директором что ли? — пытаюсь понять.

— Ну, — машет он, — Можно и так сказать.

— Ну, ничего себе! — пригвождаю ладонью плечо, — Это ж взлёт! Я тебя поздравляю, сынок!

Но Димка по виду не рад.

— Понимаешь, я-то давно уже знал. Мы там квартиру себе присмотрели. Купили, — он снова плюётся в окно.

— Купили? — пригибаюсь к нему, — Да ты чё?

Дело в том, что в Рязани живёт Танюхина младшая сестрёнка. Уехала туда вслед за мужем. Вот, очевидно, она помогла…

— Галя с Петей вложились, — подтверждает он мою мысль, — Уже фактически отбили. Сдают уже год.

— Год? — уточняю.

— Ну, — ведёт Димка плечом, — Я не хотел говорить, пока всё не станет ясно. Мы думали, как? Если дело не выгорит, ну, с филиалом, то и квартира им останется. Будут сдавать, да и всё! Ну, а если откроют, то мы переедем туда.

— Насовсем? — еле-еле шепчу. И от этого даже испарина.

Димка, сглотнув, выдыхает:

— Не знаю, как сложится. Пап! — он досадливо стонет, — Я ж думал, сказать вам с матерью. А тут Дашка со своими новостями.

— Н-да уж, — тяну, — Чересчур много новостей как-то.

— Я не знал, — объясняется сын, — Что она за Максимом уедет! Я знал, что он сам собирается. Думал, годик там отработает и вернётся назад. А они, вон, уже под шумок расписались.

Теперь мне понятно его расстройство. Я и сама ошарашен! Не знаю, чем именно? Тем, что Дашка у нас теперь замужем, и планирует ехать в Таиланд вместе с мужем. Или тем, что мой сын скоро станет главой филиала в Рязани.

И точно услышав меня, Димка мотает головой:

— Я не знаю теперь… Откажусь я, наверное!

— От чего? Да ты что! — я толкаю его.

— От должности! — яростно шипит он, чтобы нас не услышала мать.

Правда, она увлечённо о чём-то болтает с Дашутой. Так что мы продолжаем наш тайный мужской разговор.

— Ты что, не вздумай! — пытаюсь я образумить сына, — Такие предложения дважды не делают. Жалеть потом будешь!

— Ну, а как, пап? Ты представь, никого не останется! Мать что теперь, будет одна? Ты её бросил! Дашка тоже намылилась. Я вот ещё…

Он трёт лоб широкой ладонью. А я представляю себе… Мой сын — глава филиала. Ну, надо же! Знал. Я ведь знал, что в меня.

— Ничего, — говорю, — Как-то сложится. Вон, глядишь, и мы с матерью к вам переедем. Я вон в Рязанском АПК себе должность найду. Что мне Москва? На ней свет клином сошёлся что ли?