Июль. У меня день рождения. По этому поводу устроили праздник. Если можно назвать таковым наш пикник. Валик весел, а я… Я сижу, свесив ноги с бордюра.

Во дворе нашей школы всё так же, как и много лет назад. Почти ничего не изменилось! Те же клумбы, где из цветов только бархатцы. Те же клёны, что осенью листопадят, выводя из себя дворничиху. Та же теплица, в которой, наверное, что-то растёт.

Открытое пиво шипит. Я не дам ему выдохнуться! Глотаю, запив бутерброд с колбасой. Валик принёс. Сам слепил и заботливо завернул в фольгу. Он приглашал меня в гости. Но я не пошла! У него там «сожитель». Точнее, он с другом снимает квартиру. К себе уж подавно его не зову!

— Ну, за тебя! — поднимает бутылку.

Я закатываю глаза:

— Хватит глумиться!

— Да я не глумлюсь, — обижается Валик.

Он и вправду не видит ничего плохого в том, что мне уже сорок лет. Ему-то что? Он — мужик. А мужики от возраста только крепчают.

— Это не праздник, — уточняю, — А поминки!

— Да ладно тебе! — фыркает он, — В сорок лет жизнь только начинается. Слыхала фразу такую?

Я смотрю на него с презрением. И Валик отводит глаза.

— Ты не понимаешь, Валь? Правда? — бросаю.

— Ну, объясни! Вдруг, пойму?

Я набираю в грудь воздуха. Сегодня даже оделась во всё чёрное. А он говорит: чёрный цвет мне к лицу.

— Жизнь прошла! Всё самое лучшее осталось позади, а впереди одинокая старость.

Валик ржёт, как дурак. Чуть не падает!

Я машу рукой на него и продолжаю пить пиво.

— Ну, какая старость, Лид? Ты о чём?

— Обо всём! — отвечаю я яростно, — Всё хорошее в прошлом! Оно никогда не повторится. Первый поцелуй, первый секс, первая любовь, первые слёзы. Первый брак, — продолжаю, сама не заметив, как голос осип, — И развод, тоже первый.

— И, надеюсь, последний, — вздыхает Киселёв. Тоже свой припомнил, наверное?

— Надейся! — злорадствую.

Я так много всего не успела. А мне уже сорок! Ведь только что двадцать исполнилось. Казалось, всё будет, всё сбудется… А по факту, ничего не сбылось. Только Демид — моя гордость. Хорошо родила, на аборт не отважилась. А иначе, вообще пустота вместо жизни.

— Ну, Лид! — толкает меня Киселёв, — Не унывай!

Мы так и не стали с ним парой. Друзьями остались. Но я благодарна ему, что отвадил Бориса. Тот вообще с ума сошёл! Заваливал меня сообщениями, звонками, угрозы мне слал. Даже возле подъезда дежурил. Я уж думала, придётся запрет судебный выбивать, как было с бывшим. И чего у них у всех крыша едет?

— Ой, я ж забыл! Бутерброд не доедай, подожди! — восклицает Киселёв, и отбирает у меня остатки самодельного бутера.

Пошарив за пазухой, он вынимает свечу. Такие, обычно, ставят на торты. Правда, мне нужно сорок свечей. А у него лишь одна.

— И что это? — скривившись, я наблюдаю, как он мостит её в сыр. В колбасе его свечка застревает, и до хлеба уже не достаёт.

— В общем… Как-то так! — говорит Валентин и чиркает зажигалкой. Свеча загорается, — Желание загадывай и задувай.

Он суёт мне свой «торт». Точнее, пародию! Впрочем, какая именинница, такой и торт.

Задумав влюбиться в кого-нибудь, я задуваю свечу. Ведь я не влюблялась ни разу. По юности, да! Но там была страсть. А когда страсть прошла, ничего не осталось. Вот и с Борей моя страсть взыграла. А угасла, и чувства — тю-тю…

— Что загадала? — интересуется Валик.

— Сдурел? — я кручу у виска, — Если скажу, то не сбудется.

— Что-то личное, значит, — усмехается, сев, — А я вот загадывал как-то, давно ещё, правда. Чтоб Лидку Скоробогатову встретить, и чтобы она была не замужем ещё. И мы с ней вот также сидели и пили чего-нибудь.

Я кошусь на Киселёва:

— И сколько ж лет тебе было? Двенадцать?

— Нет, — отвечает, — За тридцать уже.

Значит, он вспоминал меня, будучи взрослым? Ну, надо же! Я-то забыла его. Хотя, Валик собою хорош. И, возможно, красив, если его приодеть по-нормальному. Если снять эту кепку с его головы, причесать и постричь. Если он перестанет сутулиться, и каждый раз виновато смотреть, сморозив какую-то глупость. В общем, слишком много «если». А у меня уже сил нет впрягаться. Себя бы кой-как удержать на плаву…

— Вот и зря! — говорю раздражённо.

— Что, зря? — уточняет он, выпив ещё пива из бутылки. Свой бутерброд он уже съел. Точнее, их было несколько. Часть с сыром, а часть с колбасой. А мне достался «особенный», и с тем, и с другим. Валик заверил меня — это знак, что всё будет отлично.

— Зря фантазировал на эту тему! Я далека от того идеала, который себе представлял.

Он молчит виновато. Как будто его уличила во лжи. А я между тем продолжаю. Решаю вывалить на него всю эту правду. Пускай идёт себе на все четыре стороны. Нечего тут рисовать идеалы.

Говорю ему всё, как на духу. И про то, что общалась с женатыми, взрослыми. Была содержанкой полжизни. Одного увела из семьи, а затем его бросила. О том, что любить — не моё! И всего-то, один раз влюбилась взаправду, а муж оказался козлом. И с тех пор мужиков ненавижу. И мщу им, наверное? Потому, так цинична, расчётлива и меркантильна по жизни. Даже о Пете ему говорю. И о своём «два в одном».

— Сквозь меня мужиков, знаешь, сколько прошло? — начинаю считать, пальцев уже не хватает…

Валик хватает меня за запястье. Встаёт. Резко дёрнув к себе, ухватив за «загривок», вжимается ртом в мои приоткрытые губы. Это даже не поцелуй. Это попытка заткнуть меня, видимо?

Он отрывает свой рот от меня. А рот его влажный и властный. Он пахнет пивом и сигаретами. А ещё тем парфюмом, который я выбрала. И подарила ему со своей первой зарплаты. Просто так! От души.

— Дура ты, Лидка! — бросает Кисель.

Я удивляюсь такой наглости.

— Сам ты дурак! — говорю, — Как был дураком, так дураком и остался!

Над школьным двором тишина в этот час. Где-то поблизости лает собака. Вот эти двери меня выпускали во взрослую жизнь. А жизнь эта, взрослая, глупая, горькая! И чего я добилась за всю свою жизнь? Ничего.

Я пытаюсь припомнить, о чём я мечтала, когда была ещё школьницей. Мечтала о том, чтобы вернулся отец. Чтобы мама не плакала. Чтобы меня обняла. Просто так, без причины! Мечтала, естественно, как и все девочки, о замужестве. И не абы на ком, а на принце! У которого будет свой дом и машина. И он увезёт меня за тридевять земель. В красивом и сказочном платье. А теперь я сижу, с Киселём, на ступенях своей старой школы. Мне уже пятый десяток! Ни дома, ни брака, ни платья. Отец и тот умер. А мать так ни разу и не обняла…

— Ты убьёшь, если я скажу тост? — говорит Валентин.

— За меня? — уточняю с досадой.

— За…, — кашлянув, произносит, — За мир во всём мире, короче!

Я поднимаю бутыль:

— Ну, я за!

— А у меня для тебя есть подарок, кстати, — он лезет в карман.

— Как? Ещё подарок? А вот эта крышесносная «поляна», которую ты накрыл, не считается? — издеваюсь над ним.

Нет, пригласи он меня в ресторан, я бы ещё больше удивилась. И, скорее всего, не пошла! А так, неплохо посидели.

Киселёв в этот раз достаёт… Но не свечку! Коробочку. С бархатом. Я даже слегка удивляюсь. Кольцо? Да, ну! Нет. Если так, то… сбегу.

Но внутри не кольцо, а цепочка с кулоном. Кулон в форме буковки «Л». На конце завитушки сияет малюсенький камушек.

— Это бриллиант, между прочим, — не без гордости, хмыкает он.

Я думаю: сколько бриллиантов лежит у меня в шкатулке? И топазов, и сапфиров, и прочих камней. Подаренных Борей и Петей, другими мужчинами. Купленных мною самой себе, по случаю, и просто так. Берегу их на чёрный день. Вдруг, придётся расстаться?

— Спасибо, — шепчу, даже немного польщённая этим. Ведь это же золото! Высшая проба. К тому же, цепочка не абы какая, да и кулон очень даже красив.

Спрыгиваю на землю, оставив коробочку рядом лежать.

— А поможешь надеть? — предлагаю я Вале.

Он поджимает губу виновато: