Я пожимаю плечами, как бы тем самым давая понять: не сложилось сегодня. Он покидает свой стул и идёт к моему через весь зал. Такой огромный и сильный! Решительным, но в то же время вальяжным, шагом.

«Какой мужчина!», — вспоминается мне возглас Лерочки. И я понимаю: «О, да! Он такой».

— Я испортил вам свидание? — садится напротив меня.

Я смотрю на контейнер с едой:

— Наоборот! Вы украсили его.

— А вино было вкусным? — уточняет, загадочно глядя, подняв одну бровь.

— Очень, — киваю. Надо же! Я начала привыкать к его «недостатку», к испорченной коже. Которая вовсе не кажется мне таковой...

— Вы на машине? — уточняет он вдруг.

— Нет, я на такси, — отвечаю.

— Тогда позвольте мне вас подвезти? — предлагает Руслан.

А я понимаю, что просто не выдержу быть рядом с ним, близко-близко... Какая-то дрожь нарастает в груди! От вина ли? А может, от прелести летнего вечера.

— Нет, благодарю вас, — опускаю глаза.

— Не желаете, чтобы я знал, где вы живёте? — усмехается тихо. Хотя уже знает, уверена!

— Хочу прогуляться пешком, — улыбаюсь ему.

— Вот тут не смогу вам составить компанию, — произносит с досадой.

Я первой встаю. Поправляю поясок на платье. Стоило бы его слегка ослабить...

Руслан смотрит так... Непривычно! Как будто желая насытиться. И тоже встаёт, сунув руки в карманы.

— И всё же, Марин, вы боитесь меня, — констатирует с грустью.

— Не правда! — спешу опровергнуть.

Хотя... Я боюсь! Не его, а себя. И восторг от того, что он здесь, трудно скрыть за притворством. Расстаёмся на входе. Парковка находится справа, а тротуар плавно тянется в сторону.

— Очень рад был вас видеть, — бросает.

Я уже собираюсь отправиться в путь не спеша. Как Руслан говорит:

— Много он потерял.

— Кто? — удивляюсь.

— Мужчина, с которым у вас была встреча. Будь я на его месте, я бы точно пришёл.

Я улыбаюсь, краснею:

— Непременно ему передам.

— Слово в слово! — моргает Руслан.

Я ухожу, ощущая спиной его взгляд. И понимаю, как это приятно...

Сегодня на мне маленькое чёрное платье. Коко Шанель бы гордилась мною! Черные босоножки и очки, тоже чёрные. Из белого — только цветы. Мне почему-то казалось, что они непременно должны быть белыми.

Здесь, на кладбище, тихо. В этот час — никого. Разве что сторож. Как говорится, «живой уголок» — домик сторожа! По сравнению с тем, как тут было, когда хоронили Петра, это — просто затишье. Даже группа рабочих, которые ставят неподалёку надгробие, мне не мешают. И я нахожу его сразу! Такой же большой и тяжёлый, как сам. Серый камень, гендир в полный рост, за столом. Увековеченный в камне портрет настолько же реалистичен, как если бы он смотрел в зеркало. Да! Что называется, были бы деньги…

Я трогаю камень. Нагрелся на солнце. И Пётр как будто живой!

— Ну, привет, Петенька, — тихо шепчу. И опускаю цветы на надгробие. Правда, там лежат ещё два букета. Но мой выше всех, — Ты прости меня за фамильярность. Я при жизни тебя никогда не звала просто так.

Опускаю глаза, словно стыжусь его взгляда. Мне кажется, Пётр Егорыч действительно здесь. Хотя, сорок дней уже минуло. Но! Что-то большее, чем просто портрет ощущается в камне. Усы и глаза. Он такой, каким был. Такой, каким я запомнила его. И буду помнить всегда…

— Ты прости меня, ладно? За всё, — вытираю слезу со щеки. И сжимаю платочек в ладони.

Мне кажется, Петя не злится. Ведь я ни при чём? Ни при чём!

Сбоку слышится цокот чужих каблуков. И позади возникает фигура. Я чувствую телом, что здесь, возле Пети, теперь не одна. Но не рискую обернуться. Словно преступница, которая попалась с поличным! Но что я такого сделала? Разве же я не могу навестить своего начальника после смерти? Разве это преступно, горевать по нему? Он ведь действительно был очень добр и щедр.

— Хорошо получился, не правда ли? — слышу я женский голос.

Обернувшись, я всё-таки вижу её… Вдову Петину. Лизу. Я не видела её с похорон. А ещё до похорон, того больше. Правда, даже не похоронах было трудно узнать её. Но я всё списала на скорбь! Подойти не решилась. Не решилась афишировать наше знакомство. Да и Лизавета Андреевна на меня не смотрела. Кто я такая? Никто.

А сейчас замечаю мельком. Сразу всё! То, как сильно осунулась. Как постарела. Каким морщинистым, серым, утратившим лоск, стало её лицо. Нет, стиль безупречен! Как и раньше. Но жизнь словно высосала из неё все силы. Неужели, смерть мужа? Или же, жизнь рядом с ним…

— Да, очень похож, — говорю.

Она вздыхает и ставит в изножье корзину с белыми лилиями. Очень красиво! Но я не решаюсь об этом сказать.

— Он любил белый цвет, — произносит отрывисто, и, верно, заметив мой букет поверх остальных, добавляет, — Ты знаешь?

Я киваю. Я знаю о нём слишком много, пожалуй! Знаю его предпочтения, в еде и напитках. Знаю даже, в какое время он ходит в туалет. Какие лекарства принимает. У меня на компьютере был распорядок, чтобы он не забыл! Знаю, в каком именно месте болит его шея, куда нужно давить, чтобы это прошло. Я бы, наверно, могла быть хорошей женой для него? Но вот этого я никогда не узнаю…

— Скажи мне, он умер счастливым? — этот вопрос в её исполнении звучит как-то буднично. Так что мне не сразу удаётся уловить его истинный смысл. Я собираюсь ответить: «Надеюсь, что да», но осекаюсь…

— Что… простите? — смотрю на неё вопросительно.

Лиза на полголовы ниже меня. По сравнению с Петей, наверно, и вовсе букашка? Интересно, а как они делали «это»? Если даже мне было сложно порой.

Она даже не смотрит в мою сторону! Её взгляд устремлён на него. А его взгляд… Его очень трудно понять. Он смотрит на всех, и ни на кого, одновременно.

— Я ведь знаю, что ты была с ним в тот последний момент его жизни, — продолжает она говорить. А у меня сейчас ноги подкосятся…

— Я не…, — пытаюсь я опровергнуть гипотезу. Ведь это всего лишь гипотеза? Не могла же она раскопать?

— Да не бойся! — смеётся, не глядя, — Я не стану заявлять на тебя. Зачем мне это?

Я стою, тиши воды, ниже травы. Так охота исчезнуть. И зачем я только решилась сюда прийти в этот день? Как будто судьба привела добровольно.

Какая-то птичка садится на Петю, точнее, на памятник Пете. Чирикает звонко и машет хвостом.

Я упорно молчу, и она продолжает:

— Просто хотелось бы знать, что он чувствовал в тот момент? Каким было его последнее слово? Что он сказал, перед тем, как умереть?

Эти вопросы звучат риторически. Она как будто обращается не ко мне, а к нему. Только я вспоминаю, как Пётр Егорыч, сграбастав широкой ладонью бедро, насадил глубоко-глубоко, так раздвинув меня, что я охнула, вскрикнула, жарко забилась на члене. А он прошептал: «Никому не отдам». Крепко обнял меня на прощание. А потом, пока я приходила в себя после самого сладкого в жизни оргазма, он уже отошёл в мир иной…

— Н-да, — произносит вдова. Она уже извлекла электронную сигарету и закурила её, продолжая глядеть на того, о ком речь, — Вот так проживёшь с человеком всю жизнь. Нарожаешь детей, а он умирает с какой-нибудь шлюхой.

Я, сцепив кулаки и сжав зубы, стою, ожидая, что дальше. Ударит? Толкнёт? Или просто уйдёт, плюнув в морду? И будет, наверно, права! И я не побегу следом за ней и не стану препятствовать этому. Я заслужила такое к себе обращение. Ведь даже Петя меня называл…

От горечи этого сердце пылает в груди. Ведь он не всерьёз? Он же просто хотел проучить меня, правда? Они вместе с Борей хотели меня проучить, наказать. И наказали! Ничего не скажешь. Поощрили сперва, а потом наказали. И Борис стал свидетелем сцены, которую я так упорно пытаюсь забыть.

— Знаешь, а ведь по-хорошему я должна тебе спасибо сказать, — продолжает она неожиданно, — За то, что отправила Петьку туда! Неизвестно ещё, сколько бы лет он мучил меня.

Я кошусь на неё. Что она имеет ввиду? Пётр Егорыч, хоть и был не из робкого десятка, но рукоприкладством не занимался. По крайней мере, со мной.