— Нет, ты не думай! — спешит сообщить, словно слышит меня, Лизавета, — Он не бил, не скандалил. Он просто гулял. Жил своей жизнью. Не отпускал меня. Как у него получалось, сама не пойму? За столько лет выжал все соки. Смотри же, во что он меня превратил!

Я не смотрю, только ей и не надо. Она опять словно ему демонстрирует это.

— Была же красивая баба! Вся высохла. Любила его, несмотря ни на что. Бывало, обнимет, и кажется, любит. А после опять узнаю, что он девку нашёл. Я столько раз думала, брошу! — сквозь зубы шипит, — А он бросил меня, даже тут обскакал.

Я кусаю язык, чтобы не сболтнуть, что-нибудь, вроде: «Сочувствую». Как неуместно любое из слов будет выглядеть прямо сейчас.

— Если жить без любви, то и денег не надо, — завершает она монолог, — У меня этой самой любви было мало, видать, раз другим не хватило? А он был так щедр, что дарил её всем. Всем, кроме меня!

Я была не готова к таким откровениям. Мне и жалко её, и охота воскликнуть:

— Денег тебе не надо? Любви тебе хочется! Так живи на гроши, на зарплату живи. В комнатушке, с великовозрастным сыном и матерью. Жри бутерброды с «бумагой», которую можно считать колбасой. И одевайся в бюджетных магазах! Посмотрю я на тебя через полгода такой жизни, как ты запоёшь?

Но я молчу, глаза опустила. Даже на Петю не решаюсь взглянуть. Впервые мы стоим вот так, втроём, что называется. Странно и страшно. И грустно, и всё одновременно.

— Ладно, чего уж теперь? Я тебя не виню, — говорит Лизавета, — Откажись ты, была б дура дурой! А так, и ему хорошо, и тебе. А уж мне-то… И вовсе.

Последняя фраза звучит непонятно. Как будто она одновременно рада, что муж наконец-то оставил её. Но в то же время его обвиняет за это. Мне кажется, она и сама ещё не определилась.

Закрыв глаза и опять ощущая, как слёзы скопились под веками, я произвольно роняю:

— Простите.

— Ты что ли ноешь? — смеётся она, — Только не говори, что любила его по-настоящему.

Я оставлю вопрос без ответа. Скучаю! Так сильно. Я даже не думала, что буду так скучать. Что, войдя в кабинет Петра Егорыча, и почувствовав запах, я безвольно опущусь на его кресло, закрою глаза и проплачу вот так целый час. Что, увидев уведомление на экране о том, что ему нужно принять лекарство для печени, я машинально достану его. А затем опрокину стакан…

Я и сама не пойму, что со мной происходит. Как будто лишалась какой-то немыслимой части себя. Это я умерла в тот момент вместе с ним. И теперь я как будто другая.

Я ощущаю пожатие у себя на плече. Это рука Лизаветы сжимает. Несильно, но требовательно! Поднимаю лицо, вижу взгляд серых глаз. Он задумчиво бродит по мне сверху вниз. Изучает лицо, чуть распухшие губы. Я подняла очки на лоб, вместо ободка. Так что теперь трудно скрыть, что я чувствую.

Рука Лизаветы, отпустив моё плечо, замирает и неожиданно резко и хлёстко бьёт меня по лицу. Раскрытая ладошка причиняет не боль, а какое-то жжение. Я, обалдевшая от такого «манёвра», хватаю воздух разинутым ртом. Ладонь Лизаветы Андревны, как будто жалея, ложится на щёку, которую только что била. Кожа под ней продолжает гореть. И она отпускает её, нежно гладит костяшками пальцев. И теперь мне вообще ничего непонятно. Верхний палец скользит по скуле резко вниз. Наконец отступает.

— Спасибо тебе, — говорит, — И будь счастлива!

Последнее слово звучит так, словно это приказ. Словно я не могу её ослушаться. Скажи эта женщина встать на колени, я встала бы. Даже боюсь обернуться, чтобы посмотреть ей вслед. И смотрю лишь, когда она уже возле ворот. Наблюдаю, как фигура вдовы исчезает за каменной створкой ограды.

Поднимаю глаза на Петра. Он всё также глядит, с чуть ехидным прищуром. Как будто меня упрекает! Того и гляди, погрозит.

— Я не хотела, — машу головой, — Чтобы ты…

Птичка, опять сев на Петю, свистит своим клювиком, машет хвостом. Словно это он сам воплотился в таком неожиданно мелком обличии. Если бы я представляла его в роли животного, то скорее, медведя. Ну, или слона! Но не такой миниатюрной пичужки.

В моей сумочке есть горстка семок. Люблю иногда пощелкать! Я вынимаю пакетик, осторожно, так, чтобы её не спугнуть. Развернув, высыпаю в ладонь и тяну её птичке. Та не решается сесть. Думает, я её съем? Вот глупышка! Я сыплю ей семечки возле надгробия. И не спеша ухожу. Обернувшись, спустя шагов десять, вижу, что мелкая всё-таки спрыгнула с камня и принялась за еду.

Про себя улыбаюсь: «Пока, Петь! Приснись мне, пожалуйста, как-нибудь».

Очередной «товарищеский матч» проходит в атмосфере строгой секретности. На самом деле никаких секретов тут нет! Просто шахматы — это предлог. И на самом деле играть умеют из нашей компании двое. Остальные следят и «болеют».

Гребнев, которого все мы зовём «Гребешок», тоже в юности был подающим надежды. Правда, он подавал, а я их оправдывал! Но шахматистом с большой буквы так и не стал. А вот мама мечтала, как я буду блистать в череде мировых чемпионов. Прости меня, мама, но я выбрал другую стезю.

— Конь, Е4, — произносит с экрана напарник по шахматам. Сегодня он играет за чёрных. И у него на рабочем столе такая же точно доска и фигуры.

Переместив на своей, его чёрную «лошадь», я киваю:

— Неплохо! — и нажимаю на кнопочку таймера.

Теперь у меня есть время, чтобы обдумать свой следующий ход. А Минаев и Шульга используют время для шуток.

— Эй! Рустик! Ну, как там твоя королева? — восклицает Минаев с большого экрана. Они сами на нём, как фигуры. Могу нажать на «отбой», отключить. В целом, этот «турнир» — просто встреча компании давних друзей, а заодно их беседа в формате онлайн. Так как встретиться лично не всегда получается.

— Как видишь, стоит, — изучаю я доску.

— Да не эта! Живая! Блондиночка та, — добавляет Шульга.

Гребнев тут же «включается»:

— Хорошенько она тебя сделала. У меня аж привстал!

Я рычу на него:

— Прекращай!

Но ребятам мои всплески по боку.

— Ага, баба горячая, сразу видать!

— Ну! Доминантрикс, как пить дать!

— Да, ну!

— Я тебе отвечаю! Костюмчик одеть на неё из чёрного латекса, и сразу увидишь.

— Так не я же увижу, а Рустик!

— Эй, Русь! Ты уже примерял?

— Так! Закончили! — поднимаю я голову, рявкнув на них. Хотя, тут же себе представляю Марину Дмитриевну, в облегающем латексе, с плёткой в руках. Маленькая женщина со вздорным характером! Даже не знаю, чего же мне хочется больше? Дать ей власть над собой, или заставить её подчиниться…

Я увожу пешки в сторону. Делаю финт. Берегу королеву! Пока не могу разрешить этот ребус. Как к ней подступиться? Мне проще увидеть ходы на доске, чем в реальности. В реальности трудно! Есть я. Есть она. Есть пока ещё муж. Некий Боря. Есть дети. Но они, как сказал Алик, выросли. Есть пока не решённый развод…

— Слыхали, генеральный директор Агропромкомплекса умер? — роняет Шульга.

Минаев кивает:

— Слыхал. А то, как же?

Хоть мы и живём в разных точках страны, но мониторим ситуацию в бизнесе.

— Может, приговорили? — выдвигает гипотезу Гребнев.

— Да, нет! — отвергает Шульга, — Говорят, от инфаркта.

— А я слышал, что он на любовнице ласты склеил, — смеётся Минаев. Он из нас самый циник.

— Хотел бы я так, — говорит мой напарник по шахматам.

— Чего хотел бы? — уточняю.

— Ну, во время оргазма умереть, — усмехается Гребнев, — Прикинь, какой кайф?

— Да тебе-то кайфово, а ей каково? — говорю, — Ты представь! Мужик кони отбросил в процессе.

Судя по лицам, они представляют. Но не разделяют моих состраданий. Минаев решается:

— Я вот что думаю? Может, нам сброситься, и акции прикупить?

— Какие? — вставляет Шульга.

— Газпрома! — смеётся приятель, — Ну, этого, Агропромкомплекса. Они же сейчас упадут в цене. Говорят, расформировывать будут.

— Да, может, не будут! Ещё неизвестно, — бросает Минаев, взглянув на меня, — Русь, ты как?