— Вам кого? — говорит.

Я в ответ изучаю его. Наконец достигаю лица. Понимаю, что это — Борис Дорофеев. Её бывший муж. Только… что он здесь делает?

Я не решаюсь сказать, кто я есть. Не уверен, могу ли? И просто бросаю:

— Простите. Ошибся адресом, видимо.

Я бы мог усомниться, что это квартира Марины. Да, это было бы лучше всего! Если бы всё это время, я, точно полный дурак, звонил и стучался не в ту. Только это — Борис. Я узнал его! Часто видел на фото. В соцсетях и на сайте компании этой. Да и… Сумка Маринки, с которой она отдыхала в «Соловушках», стояла на тумбочке, возле стены.

Я спускаюсь неспешно. Беру телефон. Набираю её ставший родным уже, номер.

— Абонент недоступен! — опять.

Мне охота подняться туда и вцепиться в его простыню. А под ней он, наверное, голый? И что это значит? Они с ней сошлись, и уже переспали. Или же я появился в разгар, помешав.

Я сажусь в машину. Отсюда мне видно окно и балкон их квартиры. Она там! Это точно. Ведь сумка её.

Букет роз лежит на сидении рядом. Вино я поставил в багажник. Есть малюсенький, крохотный шанс, что Маринки нет дома. Вот только…

В какой-то момент на балкон, чуть подсвеченный люстрой квартиры, выходит Марина. Я даже отсюда её узнаю! Светлые волосы собраны в хвостик. Она открывает пошире окно. На сушилку цепляет какую-то тряпку. Я порываюсь ей крикнуть:

— Марин! Посмотри на меня!

Но зачем? Она там. Вместе с мужем. Ведь она говорила, что он не живёт там давно? Что он съехал, что она обитает там с кошкой. Она говорила — он бывший, предатель, обманщик! И что она больше не любит его…

Я не знаю, сколько проходит времени, только я продолжаю сидеть, наблюдая за окнами. В них происходит какое-то действо. Словно театр теней. Вот, на кухне заметны две тени. Чуть поменьше — она. Он крупней. Они долго сидят там, затем он выходит курить на балкон. Вижу искру его сигареты и белую простынь на теле. Не голый! Уже хорошо.

Когда на кухне выключается свет, то взамен этому он зажигается в комнате рядом. Ведь это их комната? Спальня? Если судить по гардинам. Сквозь которые трудно понять, что внутри.

Я тщетно жду, что он выйдет из двери подъезда. Покинет её, даст мне шанс. Только он не выходит из дома. Он снова выходит курить. И она вслед за ним. Не курит, нет! Маринка не курит, я знаю. Она просто рядом стоит. Вижу светлые волосы в сумраке их галереи, его руку с зажжённой сигаретой, которой он жестикулирует. Только вот простыни нет. Это значит… Он голый?

Когда он уходит, Маринка ещё остаётся стоять. Если бы волосы её были тёмные, то я бы её потерял, вероятно. Но я её вижу! Она просто смотрит с балкона. Но не на меня. Да и могла бы она распознать мой джип среди прочих, стоящих в их тесном дворе? Навряд ли!

— Марина, — шепчу я, — Скажи, что вы с ним не…

Как же больно и горестно это! Я жду. Я безропотно жду. Мониторю глазами пространство. Мечусь взглядом вверх — к этажу, вниз — к подъезду. Когда день кончается, полночь даёт осознать, он останется там. Он не выйдет!

Я вынимаю записку. Оставил, не выбросил. Просто хотел предъявить ей. Думал, вместе посмеёмся над этим.

«Руслан, между нами всё кончено. Я ухожу. Ты не обязан любить меня и что-то объяснять, и я не прошу и не обижаюсь. У тебя своя жизнь, у меня — своя. И то, что наши жизни пересеклись, это просто чудесно. Я хочу, чтоб ты знал, я ни о чём не жалею. Но, наверное, я заигралась. Прости».

Тут всё становится более, чем очевидно. Всё ясно! Она заигралась в любовь. Просто думала, выгорит. Сердце подскажет. Вот оно ей и подсказало.

«У тебя своя жизнь, у меня — своя», — это всё. Этой фразой всё сказано! Она разграничила наши с ней жизни. Разделила на две параллельные, которые, в силу каких-то неведомых миру причин, соизволили вдруг пересечься.

«Ты не обязан любить меня». Я не обязан любить тебя. Я не люблю! Но почему? Объясни! Почему же тогда мне так больно?

«Я хочу, чтоб ты знал, я ни о чём не жалею». И я тоже, Марин! Ним о чём не жалею. Да и разве возможно об этом жалеть? О тех днях, проведённых с тобою бок обок. О ночах, сумасбродных, безумных, где я потерял сам себя. И обрёл. Нет, синеглазая! Я ни о чём не жалею. Пусть ты была у меня всего месяц, но этот единственный месяц, он стоил всех прожитых лет.

Я завожу машину. И покидаю их двор. Я хотел получить от неё вразумительный ответ? Вот она и ответила.

Скрежещу зубами так сильно, что даже челюсти сводит. Лишь бы только не выдать эмоцию, мне не присущую. Крик, или стон! Или не дай бог, слёзы. Ещё я не ныл из-за женщины. С детства не ныл. Только когда умер брат. И когда… Умерла моя Настя. Мать дочери.

Что я скажу Алисе, когда она вернётся домой из Казани? Скажу всё, как есть. И не стану юлить. Я скажу ей всю правду! Что тётя Марина вернулась в семью, к своему бывшему мужу. Да, так бывает, малыш. Людям порой нужно сделать какой-то отчаянный шаг, чтоб осознать свои чувства друг к другу. Этим шагом для тёти Марины стал я. Твой никчёмный папаня.

«Но, наверное я заигралась. Прости», — вспоминаю последнюю фразу её прощальной записки. Да, заигралась, Марин! Мы оба заигрались, пожалуй. Я в большей степени. Я-то влюбился в тебя, как последний дурак.

— Я прощаю тебя, синеглазая. И прощаюсь с тобой. Я желаю тебе только счастья.

Странная ночь была. Даже не знаю…

Мы поели. Борис рассказал о Рязани, о новой работе. О должности, которую он получил.

— Ты случайно? Я в смысле… Ведь дети в Рязань уезжают! А теперь вот, и ты…

Я действительно думала, он всё подстроил. С отъездом. Чтобы быть ближе к ним. Даже какая-то злость разобрала! Он едет туда, ближе к детям и внучке. А я остаюсь здесь, одна?

Нет, раньше я бы и глазом не моргнула. Подумаешь! Я не одна. Я с Русланом. Но теперь у меня его нет. У меня никого. Кроме подруг, кроме мамы и кошки.

— Мариш, — вдруг он так посмотрел на меня, так пронзительно, долго. А затем взял за руку, а я не противилась. Сама не пойму, отчего…

— Мариш, — повторил Боря, перебирая, один за другим, мои пальцы на левой руке, — А поехали вместе в Рязань, а? Я квартиру нашёл нам, хорошую.

Я усмехнулась, но руки не одёрнула:

— Борь, ну о чём ты? Какая Рязань? У меня тут работа вообще-то.

— Работа! — он хмыкнул, — Найдёшь себе там. Там большой город, кстати. Не столица, конечно. Но всё-таки. И красивый! Марин! Тебе точно понравится. Там столько храмов. Ну, ты ж любишь по храмам ходить?

— Ты говоришь это так, — усмехнулась я фразе, — Как будто по храмам ходить — это как по магазинам.

— Ну, это же ты у нас религиозная барышня, — выдавил он, продолжая ласкать, — Просто… Марин! Без тебя очень плохо.

— Не ври, — отозвалась устало.

— Не вру, — посмотрел на меня.

Посуду мыть не пришлось. Борис сам вызвался мне помочь. Там всего-то, одна тарелка была! Я тут же вспомнила тот набор, что купила Руслану. Что принесла в его дом, желая отметиться там, «наследить». Вот же дура последняя! Эти тарелки с гусями, да они стоят как моя зарплата. А ещё и постельное это, и плед…

— Мариш, я пойду, покурю? — сказал Боря.

— Я думала, дома покуришь, — как бы, между прочим, произнесла.

— Гонишь меня? — он задумался.

— Нет, — покачала в ответ головой, — Не гоню.

Он покурил. А когда возвратился на кухню, то не обнаружил меня там. Я готовилась в спальне ко сну. Так и осталась в трусах и майке. Даже шорты не стала натягивать. Борька вообще проходил весь вечер в простыне, словно греческий бог.

Он красив. Но Уваров мне нравится больше. Подумать только! Ведь раньше вообще не смотрела вот так на мужчин…

— Мариш, — произнёс Боря сдавленно. И приблизился так, что дыхание стало горячим, — Мариш, — повторил и зарылся в моих волосах.

Я закрыла глаза, позволяя ему это сделать. Сжимать мои плечи, вести по рукам вниз, лишая возможности сдвинуться с места. Мурашки сбежали по телу, когда он коснулся за ухом, провёл языком и вдохнул.