У порога дышу учащённо. Представляю себе, как Руслан по ту сторону двери, тоже замер, прислушался. В одной руке у него букет цветов. Предположительно, розы! А в другой, наверняка, пакетик с провизией. Ведь не с пустыми руками пришёл? Он пришёл сюда мириться. И я уже заранее готова простить ему всё. Только пусть он признается мне, что ребёнок не от него, что он не любит эту нимфетку. Что любит меня…

Открываю, не глядя в глазок. Подъезд у нас мирный, спокойный. Кто зря здесь не станет ходить. Только там не Руслан.

— А…, — говорю, — Это ты?

Борька стоит точно, как я представляла. В одной руке — букет цветов. Ярко-алые розы! А в другой — здоровенный пакет с чем-то явно квадратным, тяжёлым и пухлым.

— А ты ждёшь кого-то? — интересуется он.

Я пожимаю плечами:

— Не жду.

— Ну, тогда… пригласишь? — виновато глядит, всем своим видом мне, демонстрируя, как он устал держать этот пакет, и букет.

Я беру у него цветы, отступаю на шаг:

— Заходи!

Борис разувается:

— А чего не спрашиваешь, кто там?

Я усмехаюсь:

— Кто там?

— Какая-то ты невесёлая! — смотрит он пристально.

— Просто устала, — шепчу, — У Лариски гостила на даче три дня.

— Аааа, — говорит, — То-то в квартире такая духотень! Фуф!

Он проходит на кухню. Ставит пакет, вынимает контейнеры, фрукты, бутылку вина. А затем возвращается вместе с пакетом в прихожую.

Я наблюдаю, как Борька кладёт свои тапки в него и тщательно оборачивает их несколько раз, а затем завязывает на узелок.

— Как развязывать будешь? — интересуюсь.

— Порву, — говорит, — Это лучше, чем в ссаных!

— Маркизы нет, всё равно, — говорю, — Она у мамы гостит.

Борька вздыхает с досадой:

— А раньше сказать не могла?

— Говорю, — отзываюсь.

Я отвезла её к маме. А заберу уже в новый дом. Пускай поживёт. Да и маме не скучно!

— Чего, покупателей нашла? Нет ещё? — произносит Борис, возвращаясь на кухню.

— Нашла, — я киваю.

Изучаю «дары», принесённые Борей:

— И что это?

— Это! — он открывает один из контейнеров, — Наш ужин! Вот, тут стейки взял, картошку фри и салат.

— В честь чего? — хмурюсь я. Неужели, решил так отметить развод, с небольшим опозданием?

— Увольнение будем моё отмечать! — произносит.

Я чуть не падаю:

— Как, увольнение? Тебя что, уволили? Борь!

Во мне просыпается женщина, которая к Боре уже не имеет ни малейшего отношения. Но что-то во мне просыпается в данный момент. Я волнуюсь! И злюсь на него. Почему не сказал?

— Ну, там как получилось, — принимается он объяснять, уткнув ладонь в бёдра, — В общем, я съездил в Рязань, там же у нас АПК функционирует. Вот…

Он берётся за ткань своей белой рубашки и треплет ею, пытаясь себя охладить:

— Марин, а можно я разденусь? А то жарко так!

— Да ради бога! — машу я рукой.

Я и сама перед ним почти голая…

Борька идёт в коридор, а оттуда кричит:

— А я все свои вещи вывез, не помнишь?

— Нет! — отзываюсь погромче.

— Тогда мне придётся в трусах, если все! — говорит.

— Да хоть голый ходи, мне плевать! — отвечаю.

Он, появившись из спальни, выглядит даже немного обиженным:

— Вообще плевать?

Я вздыхаю:

— Борь! Можно я в душ схожу? Я после дачи вся липкая, потная. Мне бы помыться нормально.

Он усмехается:

— Да ради бога! — копирует мой же настрой.

Кошусь на кухонный стол сквозь прихожую:

— Сам разогреешь в микроволновке?

— Да не вопрос, Мариш! — он уже снял рубашку, остался в штанах. Но по ходу и их собирается снять, так как пояс уже расшнурован.

— Можешь всё на одну тарелку сбросить и разогреть скопом, — советую я.

— Будем есть из одной тарелки? — заманчиво щурится он, — Как в старые добрые?

Я тоже ему усмехаюсь. Бывало такое! Кусочек последний, и тот на двоих. Только сейчас так как было, уже не получится.

— А чего ты стучал? — вспоминаю внезапно.

— Так звонок не работает! — сокрушается Борис, — Ты батарейки меняла давно?

— На кой чёрт их менять? Всё равно продаю, — отвечаю.

— А я говорил, разоришься на этих батарейках! Был нормальный звонок, и зачем поменяла? — недоумевает он.

«Чтобы хоть что-нибудь поменять», — думаю я, отмахнувшись. Закрываюсь в ванной и прижимаюсь к прохладной стене.

Совершенно не хочется ужинать с Борькой. Но теперь уже поздно! Пустила козла в огород — отвечай. Не выгонять же его? Он продукты принёс. И вино. Ой, на бутылку глаза бы мои не смотрели! Мы с Лариской их выпили столько за эти три дня. И, если человек на восемьдесят процентов состоит из воды, то я состою из вина на все сто.

Пускаю воду и с сожалением думаю, что в ванной мне теперь полежать не удастся. А я ведь хотела залечь! И надолго. Чтобы с чувством, с толком, отмыться, откиснуть и отправить в сливное отверстие всю свою боль…

«Ну, и ладно», — досадливо думаю я, сняв одежду. Залезаю в ванну, закрываю шторочку, затем включаю воду. Да погорячее! После холодной Ларискиной, дачной, городская горячая — манна небесная. Долго сижу, направляя струю на себя во все стороны. Омывая ею спину, плечи, ноги. И голову тоже решаю помыть! Станет легче. Так ведь советовал коуч?

Она говорила, что голову нужно мыть не потому, что волосы грязные, или время пришло. А просто, чтобы избавиться от дурных мыслей, негатива. Это как громко чихнуть. Чтобы «вычихать» всю свою злую энергию. Также и с головой, её нужно мыть иногда просто так, без причины. Вот я и мою! Сижу, напеваю под нос. Вот же засела мне в мысли Аллегрова. Что ни песня, то вопль уязвлённой души:

Я выбрал в этот раз белый цвет. Белый цвет — ведь это же, как белый флаг? Это знак примирения! Взял коробку конфет и вино. А затем и ещё кое-чего. Там в пакете нарезка и фрукты, сок и баночка чёрной икры. Это в память о том эпизоде в кафешке. Где я накормил её черной икрой после того, как Маринка меня накормила мясными изысками.

Свет горит. Я давно уже вычислил окна Маринки. Значит, дома? Волнуюсь ужасно! И долго сижу, прежде чем выйти из машины. Возможно, это — решающий шаг, судьбоносный. Вот сейчас мне предстоит объяснить ей причину. Почему моя бывшая вдруг заявилась ко мне домой? Почему её серёжка лежала в моей прикроватной тумбочке? Почему я так зол на себя…

Выхожу, набираю в грудь воздуха. Поднимаюсь на её этаж, уже проторенной дорожкой, по лестнице. Просто по лестнице дольше. А это даёт мне возможность подумать и взвесить ещё раз, с чего я начну?

Просто вручу ей цветы. И спрошу тихо:

— Впустишь?

Ведь не сможет она не впустить человека с цветами? Да ещё и с белыми! Так что, войду. А затем… Сориентируюсь как-то. Повинюсь и покаюсь. Скажу всё, как есть. Что ребёнок не мой. Что расстался со Светой. Что люблю не её, а тебя…

Как-то так. Набираюсь терпения. И нажимаю звонок. Только трели не слышно. Жму ещё раз. В ответ тишина. Надо же! Видно, звонок автономный?

Смеюсь. Это я посадил батарейки! Звонил и звонил, приходя сюда все эти дни. Так что теперь мне придётся стучать. Что я и делаю. Несколько раз. Сперва тихо. Затем погромче.

Внутри копошение. Слышу. О, господи! Да. Вот сейчас…

Когда дверь открывается, я на секунду теряю дар речи. Передо мной не Маринка. Мужчина! Возможно, он ниже меня. Только вид у него, как у Цезаря. Он обмотал себя простынёй. Перекинул её край через плечо, словно тогу напялил. И стоит, опираясь рукой о косяк. Смотрит пристально.