«Господи», — думаю я, восхищённо любуясь, — «Создал же бог такую красоту». И не могу оторвать от неё взгляда. А она утирает горячие щёки.

— В любом случае, мне сейчас лучше уйти, — говорит.

— Я тебя не пущу! — поднимаюсь, — Сейчас! И вообще.

Вспоминается Гришино. Как он там говорил? Когда за долгое время впервые хвалил меня, якобы я трезво мыслю. «Не каждый способен так трезво оценить ситуацию и дать человеку пространство. Многие начинают паниковать, душат вниманием или, наоборот, уходят в обиженное молчание. А ты, похоже, реально понимаешь, что насильно мил не будешь».

«Насильно мил не будешь», — лихорадочно думаю я, наблюдая за Лидой. Не насиловать же её, в самом деле? Не приковывать наручниками к батарее? Но и пускать её тоже не хочется…

— Борь, я уйду всё равно, не сейчас, так потом, — отвечает она.

— Насовсем? — уточняю.

Она пожимает плечами:

— Не знаю.

— Ты хоть что-нибудь знаешь?! — трясу я руками, — Как можно так, Лид? Я же живой человек!

«В отличие от твоего Егорыча», — так и хочется вставить. Но я оставляю за кадром. Мне кажется, она итак поняла.

— Я тоже, — роняет она.

Наблюдая, как Лида складирует вещи в спортивную сумку, с которой кочует туда-сюда уже который по счёту раз. Я не спешу помогать. Но и отговаривать не берусь. Просто хочу уточнить:

— Ты любила меня? Хоть немножечко?

А сам закрываю глаза, боясь услышать её откровенное «нет». Уж слишком она откровенна сегодня. Что Лиде не свойственно.

«Если скажет «не знаю», убью», — клянусь сам себе. Но она отвечает, задумавшись:

— Кажется, да.

— Кажется? — хмыкаю я. Когда любят, не кажется. Там ты уверен на все сто процентов! Как я.

— Я не уверена в принципе, что способна любить, — отвечает она. И вот этим меня добивает. Сажусь на диван, закрываю ладонью лицо. Не поспоришь! Хотел бы поспорить с озвученным фактом, но не могу.

Да, похоже, я сам рисовал её образ в своей голове. А она оказалась совсем не такой на поверку. Я рисовал себе чувство, взаимное. Страсть безразмерную, которой не видно конца. Я конкретно подсел на неё, на безбашенность, сладость, порочность всего, что мы делали вместе. Я за эти пять лет с ней в постели, прожил целую жизнь.

— Лид, — глухо стонаю в ладонь, — Я люблю тебя, слышишь?

«Ты сейчас как бомж, который стоит у магазина и ноет: "дайте мне водки, а то мне плохо"», — вспоминается фраза Гришани. Да, я как бомж! Ты доволен? Как бомж! Я прошу, умоляю и клянчу любовь у той женщины, которая только что сама призналась в том, что не знает, способна ли…

— Борь…, — слышу её слабый голос. И не могу поднять глаз на неё. Просто не могу! Потому, что в них слёзы. Слёзы раскаяния, боли, желания быть рядом с ней. Быть с любой! Пусть с такой, незнакомой, подавленной. К чёрту? Зачем я вообще начал этот допрос? Какого же хрена мне не жилось спокойно?

— Лид, ну останься! — мой голос как стон, я качаюсь, взад-вперёд, готовый сорваться и броситься в ноги. Лишь бы только она не ушла…

— Я…, — отвечает она, — Не могу. Борь, прости!

И уходит. А я продолжаю качаться, как маятник. Сглатывать слёзы, которые льются постыдным ручьём по щекам.

Ну в кого ты меня превратила? Я — тряпка. Слабак. Я — терпила! Я жил для тебя все семь лет. А теперь? Для кого мне жить дальше?

Когда входная дверь хлопает, я остаюсь в квартире один на один со своим измученным, истерзанным самосознанием. Я уже не осознаю себя, как нечто отдельное, цельное. Просто кусок человека. Безжизненный, жалкий кусок…

Свернувшись калачиком на том самом диване, где мы с Лидой лежали всего лишь какой-то час назад. Уткнувшись лицом в ту половину подушки, на которой лежала она… Я дышу! Я вдыхаю. И слышу запах её волос, аромат её кожи. Естественный, жаркий, слепой аромат. Я её отпустил. Добровольно. Я выгнал её. Я — дурак! Я — безумец. Так мне и надо.

Когда Дашута была маленькой, она была такой любознательной, милой, весёлой. Волосики светлые, глазки блестят! Я открывала ей мир, наблюдая, как дочь удивляется:

— Мамочка, а почему у солнышка лучики?

— Мамочка, а почему облачка?

— Мам, почему Димка прячется в ванной?

— Мам, почему моя грудь не растёт?

— Мам…

Это «мам» перестало звучать вопросительно очень давно. Теперь дочка просто поставит в известность о том, что задумала. И на моё вопросительное «дочь?» утвердительно скажет: «Я взрослая, мам. Давай, я сама решу».

«И когда же ты так повзрослела, малышка моя?», — думаю я, всю дорогу держа под замком свою боль.

Дашка с Максом копаются в сумке на заднем сидении Рендж Ровера Бори. С братом она попрощалась вчера. Они были в гостях у Татьяны с Димкой. Плакали? Может быть. Пили? Не знаю. Разве меня посветят?

А вот сегодня мы с Борей везём их в аэропорт. День отлёта настал. И я рада, что дочь помирилась с отцом! Для меня было важно, чтобы они помирились.

Я то и дело смотрю в боковое зеркало, оборачиваюсь на них, улыбаюсь. Пытаюсь не плакать.

Помню нашу поездку на море. Всей семьёй, вчетвером. Дашута была ещё кроха. Её окатила морская волна, и она зарыдала. Потом долго слизывала с пальцев соль и смотрела на меня вопросительно. А потом подросла и спросила:

— Мамочка, а сколько же соли нужно, чтобы посолить целое море воды?

Я как раз собиралась варить макароны на ужин, и достала солонку, чтобы воду солить.

Я улыбнулась, прижала к себе её голову. Она едва достала плеча…

— Так, ну что? Документы проверили? — смотрит Борис в зеркало заднего вида в момент остановки. Автомат для парковки выдаёт нам жетон. Мы въезжаем на территорию аэропорта.

Я пытаюсь не чувствовать дрожь во всём теле. Но даже зубы оскоминой сводит. Так сильно волнуюсь! Словно самой предстоит улетать.

— Документы, — перечисляет Дашута, — Деньги, страховка, кредитные карточки. Макс, ты закрыл чемодан?

— Ну, конечно, закрыл, — отвечает Максим. Он тоже взволнован. Со своими простился с утра. Говорит, мама плакала! А как тут не плакать? А отец говорил, чтобы Дашу берёг…

— Я имею ввиду, код запомнил? — толкает его моя дочь.

— Ну, конечно! — смеётся Максим, — Это твой день рождения.

Вижу, как Дашка смущается. Вижу, как Макс обнимает её. Отвожу взгляд от них. И ловлю на себе вопросительный Борькин. Он, подмигнув, продолжает вести, ищет место, куда бы поставить машину.

В аэропорту молодёжь быстро ориентируется, у стойки находят свой рейс. Проверяют в последний раз сумки, идут проходить регистрацию. Мы расстанемся с ними у лестницы, ведущей на паспортный контроль. Так что пока не спешим расставаться! Багаж уже сдан. Отец носит Дашкин рюкзак. Макс носит свой. А мы с Дашутой идём, взявшись за руки.

Я пытаюсь отвлечься, разглядываю витрины магазинов, завожу Дашку в один из таких. Мы смотрим ценники и ужасаемся.

— Я тебе змеек купила. Там, в правом кармане лежат.

Дашка смеётся. Она их любит, знаю! Такой жевательный мармелад-тянучка. Помню, в детстве засунет в рот сразу несколько и бегает с ними по квартире. Забавная, спасу нет!

— Телефон зарядила? — поднимаю на дочь вопросительный взгляд.

— Заряжу в самолетё, мамуль, — говорит.

— А зарядку взяла? — задаю я ещё один глупый вопрос.

Дашка вздыхает. Понимает тоже, что все эти вопросы, вся напускная серьёзность — это всего лишь попытки унять нестерпимую боль предстоящей разлуки.

Она кусает губу и косится на папу:

— Мамуль, вы с отцом разведётесь?

Я даже не знаю, что ей ответить. Расстроить? Но все уже в курсе, что у нас с Дорофеевым будет развод. Просто мы не хотели его оформлять до отъезда детей. Почему-то, казалось, плохая примета.

— Наверное, дочь, — отвечаю со вздохом.

Дашка хмурится:

— Ясно.

— Не думай об этом сейчас, — говорю, — Мы в любом случае никуда не денемся. И всегда будем любить вас с Димой. Мы оба, ты слышишь?