— Прекрати ты! — сконфуженно фыркаю я, поднимаюсь, закрыв ноутбук. Наливаю в стакан виски, ставлю бутылку на стол.

Альберт возмущается:

— Ну а мне стакан, не?

Я со вздохом достаю ещё один. Выпив чуть-чуть, ощущаю, как сердце теплеет. Хоть снаружи жара, но внутри у меня так прохладно и зябко, что хоть пей, хоть, ни пей, не поможет.

Однако виски творит чудеса! Спустя пару заходов мы с Альбертом уже разбираем по полочкам, что приключилось. Он стоит на том, что Маринка ни в чём не повинна. Из джентльменских соображений, во-первых. Ну, а во-вторых, она ему нравится. Я не забыл!

— Ну, с чего ты решил, что она с ним спала? — вопрошает развязно.

Я начинаю доказывать, яростно тряся рукой перед его лицом:

— Да ты понимаешь, она ночевала в одной квартире! Ну, что они делали там? Чаи распивали, по-твоему?

— Ну, может, богатства делили! Не знаю, — смеётся Альберт, — Ну, могли просто спать. Ты не можешь уверен быть, что между ними был секс.

— Она живёт с ним! — бросаю.

— Откуда ты знаешь? Следил?

Я машу головой:

— После той ночи… Нет! У меня, знаешь ли, тоже есть гордость!

— Ишь ты, гордяк! — усмехается Алик, — Ну, а спросить напрямую, не дано? Просто взять и спросить: ты спишь с бывшим?

Даже от мыслей об этом — спросить и услышать ответ, я стонаю в бессилии. Так у меня есть надежда, иллюзорная, глупая. А если Маринка ответит: «Да, сплю», ничего не останется. Даже память о ней, всё хорошее, вмиг растворится в остатках немыслимой злобы и ревности к бывшему мужу.

— На хрена? — уточняю глухим, незнакомым мне голосом, — Я итак это знаю. Она была с ним. А меня… Меня она просто послала подальше!

Из кармана штанов вынимаю записку. Замусолил её окончательно. Даже буквы кое-где стёрлись. Но почерк ещё разобрать…

Алик вяло читает, сощурившись и разложив «лепесток» на столе. Губы беззвучно шевелятся, каждое слово рождает эмоцию на лице. И с каждым словом он только сильнее хмурится.

— Н-дааа, — тянет он, завершив изучать, — Дела! Заигралась, прости? — продолжает ворочать на языке окончание фразы, — Прости.

— Видишь! — ловлю я на слове, — Она просит прощения! Значит, есть за что?

Альберт разливает вискарь по стаканам:

— За то, что ушла, дуралей!

Я, впившись в друга глазами, бросаю:

— Если я, ещё когда-нибудь, хоть одной бабе позволю собой управлять… Пристрели меня на фиг!

Алик смеётся, мы пьём. И ещё через час достигаем «кондиции».

— У неё даже не хатило смелости мне скзать обо всём! — восклицаю.

— О щём? — концентрирует Алик внимание.

— О том, — формулирую мысль, — Што она хощет к бывшему!

Столько мыслей внутри, а озвучить могу лишь частично. Маринка болела, я знаю. Все после развода болеют. Я сам, хоть готов был, и то, помню, сильно болел. А я вторгся в жизнь как раз вовремя! Этакий «алказельцер» с похмелья. Она принимала меня, как лекарство. Чтобы потом осознать, кто ей дорог на самом деле. Возможно, именно эта короткая вспышка, коей и были наши с ней отношения, отрезвила её, помогла. Только, чем? Неужели, он лучше меня в постели? Нежнее? Активнее? Может быть, ей не нравилось то, что я делаю с ней, а она не могла мне сказать, постеснялась…

Столько догадок роятся в моей голове. Но озвучить могу лишь одну. Очевидную!

— Если мужик с бабой, нощью, в квартире, одни… А она мне врала! Просто в наглую!

Алик вздыхает:

— Ну, в целом-то как? Есть, што вспомнить? Я имею ввиду, хршо развлеклись?

У него тоже язык заплетается. Но я понимаю, о чём он. Бросаю с усмешкой:

— Ещё бы! Ебались как кролики, веришь?

Приятель смеётся:

— Разведёнки, они ткие, отщаеные!

«Отщаеные», — это точно. Вот и она от отчаяния стала со мной куралесить. А накуралесилась, жажду свою утолила, и дело с концом. Пора возвращаться в родную обитель. С мужем у них столько лет! А у нас, всего месяц от силы. Хотя, по ощущениям, минимум год.

Алиска спускается в самый разгар нашей бурной беседы. Суровая, рыжая бестия. Пирожок выбегает за ней.

— Доща! — роняю, — А мы тут…

Боюсь, что она могла слышать? А что? Правду, что же ещё? Ведь ни слова вранья не звучало. Это Маринка врала, а я честен с собой.

Ни слова не говоря, дочь подходит к столу, где мы с Аликом пьём. Оценив наш резон, в виде второй по счёту бутылки и двух стаканов, лимона и сырной нарезки, она выдыхает устало. И, закатив свои зелёные, как у матери, глаза к потолку, хватает бутылку за горлышко.

— Эй! Ты куда?

— Защем! — восклицаем мы в один голос, недоумевая, что именно дочь собирается сделать.

А она, как ни в чём не бывало, идёт в направлении раковины. И, с триумфальным видом, опрокидывает в неё содержимое нашей бутылки.

Альберт поднимается, с жалостью глядя, как жидкость течёт восвояси. А я хмурю брови:

— А ну-к, верни!

— Не верну! — говорит, — Алкаши!

Смотрит вверх, где под стёклышком жмутся друг к другу ещё три бутылки. Вискарь, ром и водка. Последнюю я отложил на потом.

— Ээээ! — восклицаю, когда дочь, открыв этот ящик, берёт сразу все и пытается их унести.

— Это што? — кричит ей вдогонку Альберт.

Алиса, встав прямо, бросает в ответ:

— Конфискация! — и, взглянув на собаку, командует, — Идём, Пирожок! Нам тут делать нечего!

Мы с Аликом сглатываем слюну, наблюдая, как дочка уходит наверх, унося с собой наше «лекарство».

— А ещё чё-нить есть? — шепчет друг.

Я вздыхаю:

— Вино! — но вино после виски…

Альберт, по виду, согласен со мной:

— Вино пусь пьют бабы! Маринка твоя!

— Она не моя! — отрицаю.

Алик, собрав глаза в кучу, хрипит:

— Ну и дура!

День рождения — праздник детства. Об этом напомнила мама. С утра позвонила, разбудила меня, объявив:

— Ты уже родилась!

— Мам, когда это было? — проскрипела спросонья, — А вообще, я тебя поздравляю с рождением дочери!

— Спасибо, мой зайчик! Спасибо, моя крохотулечка! — промурчала она.

Я рассмеялась:

— Зайчику уже шестой десяток! Крохотулечкой сложно назвать.

— Для меня ты всегда будешь маленькой девочкой, — объявила она, — Моей любимой и глупенькой!

Я не взялась больше спорить. Признала, и то, что я глупенькая, и то, что мне ещё «расти и расти» до неё. И то, что мать лучше знает, как нужно жить, в принципе. Затем позвонила свекровь, и от имени свёкра и себя, поздравила меня с юбилеем.

Далее пришёл черёд моих собственных деток меня поздравлять. Сперва Дашка с Максимом позвонили по видеосвязи:

— Мамулечка, мы заказали букет и подарок! Уже привезли?

— Ещё нет, — отозвалась.

К моменту, когда Дашута позвонила, я уже привела себя в порядок. Причесалась, умылась и поставила чайник на кофе.

— Как, нет?! — возмутилась она, — Я сейчас напишу им! Безобразие, какое!

— Дашуль, у нас ранее утро, — напомнила.

— Как…, — озадачилась Дашка, но тут же вспомнила про разницу во времени, — Точно! Мамуль, тогда жди.

— Я сегодня пойду на работу, вообще-то, — напомнила дочери.

— Отдыхала бы, ма! — отругала она, — Ну, тогда я им напишу, чтобы вечерком приехали, да?

— Да, конечно, родная! — сказала, присела, держа планшет прямо перед собой, — Дай, я хоть на тебя посмотрю? Загорела уже! Как Максимка?

— Работает! — крикнула Даша. Она что-то кашеварила на кухне, — Мам, я тоже работу нашла. Я диспетчером буду.

— И стоило ради этого ехать за тридевять земель, чтобы работать диспетчером? — вздохнула я, думая, что Дашута имеет ввиду службу такси, или, что у них там…

— Диспетчером в транспортной фирме, которая возит туристов, — сказала Дашута, — Буду заказы принимать и формировать маршруты, понятно тебе? — усмехнулась.

Я, подперев подбородок рукой, улыбнулась в ответ:

— Тогда ладно.

И, хоть Дашка звонит мне два раза в неделю по видеосвязи, я сильно скучаю по ней. Это только два месяца прошло с тех пор, как дети уехали. И если два года…