А у меня другого и нет! Вот такие коллапсы.

В общем, я так решил, разделил пополам все доходы. И давно вывожу их «в оффшор». В моём случае это — сюда. У кого-то оффшор — заграница. А моя заграница за МКАДом. Стоит отъехать, вокруг красота. Думаю, как я устал от столички! Теперь и стремиться-то некуда, незачем. Жизнь кувырнулась, мотнула меня, и теперь начинай всё с нуля…

— Так переезжай к нам сюда, — изрекает отец, точно слышит меня, — Чего тебе там теперь, в этой Москве, горевать в одиночку?

Я ему рассказал всё, как есть. Ещё в бане начал рассказывать. Про Лидку, на свой страх и риск. Всё боялся, осудит! А он не судил. Он внимательно слушал. О том, как я стыд потерял, как семьёй расплатился за страсти свои и за похоть. Как потом эта стерва вильнула хвостом и ушла. И остался я «с носом».

— Я скоро в Рязань по работе поеду. Погляжу, что и как, — говорю, — К сватам наведаюсь, гляну, какую квартиру там сын обустроил.

Батя кивает:

— Тоже верно. Езжай туда, ближе к детям. Когда они, говоришь, переедут с концами?

— После нового года, — вздыхаю.

Матери мы пока решили не говорить всего. Сказали только, что Дашка с Максимом уехали отдыхать. А про Димку с Татьяной — молчок. Я и сам не привык! Слишком много перемен за последнее время. В какой-то момент перестаёшь обращать внимание на это. И уже воспринимаешь, как должное.

— Жизнь меняется, что уж! — вздыхает отец, — А они молодые, им жить, да жить.

— Это да, — подтверждаю.

— Маринка-то чё? Одна, иль кого-то нашла на замену? — щурит отец острый глаз. Уж что-что, а зрение у него с возрастом, как у филина. Слух растерял, обоняние тоже, ещё после вируса этого. Тяжко это, смотреть, как стареют родители! И если отец раньше был молодцом, то сейчас даже дров наколоть еле может.

— Да, кто её знает? Она ж разве станет делиться со мной? У неё и спроси, — отрицаю.

Папа хмыкает:

— Мать вон, недавно звонила Маринкиной матери. Та говорит, что Маринка одна. Так, ты раньше времени крест-то не ставь? Отойдёт, охолонет, да, глядишь, затоскует по-бабьи. Одной-то ведь тоже не сахар, поди?

Они тут с матерью стали совсем деревенскими. Помню, отец прежде рубашки наглаживал. Не дай Бог, если в мятой ходить! А сейчас, нацепил майку, треники. Даже не бреется! Старый он стал. И я тоже таким стану. Только вот папа всю жизнь с одной женщиной маялся. А я на закате останусь один…

— Может, и попробую, — говорю я задумчиво.

Маринка подписала раздел имущества. А я решил в зад! Отказался делить. Не хочу. Почему-то, с тех пор, как уехали дети, внутри у меня пустота.

— Жалеешь? — вздыхает отец.

— Ты о чём? — говорю.

— Что расстался с женой!

Я смотрю сквозь густые растущие спереди кроны, где солнце уже почти спряталось. Тянет вечерним холодом от горизонта. А скоро сверчки запоют.

— Не знаю, — роняю, — Много думал об этом. Жалею, или нет. С одной стороны, да! Но с другой…

Это ровно, как Гриша говорит: «Если бы кнопка была, чтобы всё это с Лидой стереть навсегда, то я бы нажал её?». Нет! Не нажал. Я бы точно оставил. Ведь даже её ненавидя сейчас, всё равно продолжаю любить. Вот такой диссонанс между сердцем и разумом. Понимаю, как мерзко она поступила, уйдя. Понимаю, как я безвозвратно поддался. А стирать не хочу! Не хочу удалять. Все, что было у нас с ней за эти пять лет, оно стоит всех прожитых вместе с Маринкой.

— Значит, нет, — изрекает отец. Видит суть. Может, мудрость приходит с годами? И я тоже когда-нибудь, наконец, поумнею. И перестану жить эмоциями. Перестану её вспоминать.

— Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдёт, как с белых яблонь дым,

Увяданья золотом охвачен,

Я не буду больше молодым, — я цитирую стих.

Папа хрипло хохочет:

— Молодым он не будет! Зелёный ещё! Погляди, молоко на губах не обсохло? Тебе ещё столько же маяться. Так что, дыши полной грудью.

А я и дышу. Ведь воздух здесь, словно нектар! Как говориться: «хоть ножом режь».

Из домика слышится материн возглас:

— Эй, мальчуганы! А ну-ка чаёвничать, в дом! А не то, охолонете вовсе, простынете оба. Лечи вас потом!

Мы с отцом, переглянувшись, смеёмся. Он поднимается, тяжко кряхтя, и идёт.

— Я сейчас, — говорю.

И стараюсь впитать это время. Словно в детство назад! Правда, бабка тут с дедом жила. А теперь вот, живут отец с матерью. А когда-то, лет через двадцать, возможно, могли бы и мы тут с Маринкой, встречать нашу старость, привечать в дом детей.

«Мечты, мечты», — грустно думаю я. А с другой стороны я мечтал, что состарюсь с любимой. Любил и страдал! Это скоро пройдёт. Всё проходит. И это, надеюсь, однажды…

Перед сном, когда матушка с батей уже крепко спят. Я не сплю. Выхожу под ночное июньское небо. Звёзд не счесть! А в городе их и не видно. Как будто над городом небо другое. Закрытое пылью и светом. А чистое небо, оно только здесь.

Вынимаю из-за пазухи трусики Лиды. Я выбросил всё! Всё, до последней мелочи. Каждый тюбик её, каждую соринку. Даже волосы сгрёб из слива в раковине. Её тёмные, толстые. Проветрил, прибрался. Отправил курьером вещички домой к её матери. Пусть! А вот эту, последнюю малость, оставил.

Как там Гриша писал? Нужно сжечь.

Во дворе у нас бочка железная. Тут батя обычно жжёт что-то такое, траву, сухостой. Чтобы огонь не пошёл во все стороны. Так безопаснее, он говорит.

Перед тем, как отправить туда её трусики, я в последний раз подношу их к лицу. И вдыхаю! Они пахнут ею. И слёзы в глазах, в груди — ком…

Я не желаю ей бед. Я уже «охолонул», как мать говорит. Остыл! Где-то в сердце ещё отзывается болью потери. Но это, как пить дать, пройдёт.

Сминаю в кулак хрупкую вещицу. Тёмное кружево, ниточки, что касались её ягодиц, её влажных отзывчивых губок…

— Прощай, — тихо шепчу в темноту. Достаю зажигалку, подношу её, горящую, к краю одной из тесёмок. И та начинает гореть. Только вяло! Решаю добавить бензинчику. Смачиваю Лидкины трусики горючей жидкостью.

— Вот так-то лучше, — бросаю их в бочку, как в прорубь. Туда же лучину зажжённую. Вспыхнув, как молния, те начинают пылать.

— Гори, гори ясно! Чтобы не погасло! — напеваю я, глядя, как огонь пожирает последнюю память о ней. Её запах. Её влагу. Выжигает её из моего сердца.

— Прощай, — говорю напоследок, — Это не ты меня бросила. Это я навсегда распрощался с тобой.

Где-то там она сейчас, возможно, нежится в объятиях другого мужчины. Возможно, уже и не думает обо мне? Я уже не узнаю. Я всё удалил. Телефоны, контакты, «следы преступления».

Где-то читал в интернете занятную фразу. Диалог двух мужчин…

«— Как я пойму, что это действительно моя женщина?

— Ты захочешь её убить».

Так вот, я убиваю тебя. Убиваю сейчас. Если ты и была моей женщиной, время исправить ошибку.

Я сную по квартире в попытках объять необъятное. Собираюсь на выезд. И уже не хочу! И хочу одновременно. Боюсь жутко! Не знаю, на что подписалась? И главное, как Уваров сумел меня уговорить. Хотя, ему не пришлось уговаривать. Он только дал знак, как я тут же решилась.

«Сумасшедшая», — думаю я. Сумасшедшая! Еду, Бог знает, куда и зачем. С почти незнакомым мужчиной. Благо, Алиса с нами поедет. Но Димка всё равно забил тревогу. Выпросил данные Уварова. Мне пришлось переслать. Опасается, зная меня. Вот именно! Зная, что я никогда не поеду в безвестность.

Ларка на проводе. Я сообщила ей новость. Она пребывает в восторге. Я в шоке. Одной только Катеньке всё нипочём.

— Да какое бельё, Ларис?! — вопрошаю который по счёту раз, — Я ж на природу еду, а не на банкет!

В целом, оделась удобно. Свободные брюки х\б, футболка удобная, с цветочным принтом. На вечер взяла кардиган. На ногах непромокаемые кеды. Купальник тоже взяла, но вряд ли он мне пригодится. И сланцы. Вдруг дождь?

— Какое-какое? Кружевное, естественно! — хмыкает Ларка на том конце провода.