Слюна, накопившись во рту, вынуждает меня сглотнуть. Я не сразу могу ей ответить:

— Он… умер?

— От рака, — продолжает мать нехотя, попутно перебирая запасы в шкафу, — Рак лёгкого был у него.

— Как давно? — уточняю, не чувствуя пол под ногами.

— Помер-то? — хмыкает мама, — Да где-то, месяц назад, насколько я поняла.

Взгляд мой туманится. Словно поволокой застилают его позабытые кадры из прошлого. Вот, папа с мамой кричат друг ну друга. Вот, папа уходит, сказав на прощание, что с мамой мне будет лучше, чем с ним. Вот, мама рыдает на кухне, и курит. А после — кричит на меня! Вот, он оставил подарок под дверью, а сам не пришёл. А ведь я так ждала…

Я наверно, его не простила за то, что оставил! Хотела жить с ним. И злилась на мать, обвиняя её подсознательно. А она тоже злилась, винила меня. Вот так мы и жили все годы.

— Ну, ты чего ещё? — слышу её возмущённое. И вдруг понимаю, что плачу. Накопилось, видимо? Причём, без всхлипов, а просто — потоком сплошным по щекам…

Закрываю глаза, не пытаюсь их вытереть. Тихо шепчу:

— Человек умер, мам.

— Да…, — машет мама рукой, и как в фильме, бросает, — Да разве то был человек? Совершенно не жалко!

Однако, усевшись за стол, замирает. И я, спустя пару минут, слышу всхлип. Вижу слёзы у мамы. Не верю глазам! Она плачет?

— Ты плачешь? — смотрю на неё вопросительно.

— Я? Да ещё не хватало! — смеётся она, маскируя дрожание в голосе. А потом вынимает бутыль.

Увидев слегка мутноватую жидкость, машу головой. Знаю, у них тут живёт самогонщица Варя. К ней ходят за пойлом со всех концов света, точнее, двора. Ну, а маме она так вручает, «по дружбе».

— За упокой что ли, выпить положено? — произносит она в пустоту.

Я молчу. Мама ставит две рюмки на стол. Быстро делает несколько бутеров: сыр, колбаса, чёрный хлеб. По-старинке. По скромному.

Первую пьём за отца.

— Пусть земля ему пухом! — говорит мама. Я молчаливо поддерживаю. Провожаю его на тот свет. А потом провожаю Егорыча.

Когда за окном темнеет, мы с матерью «вдарились в воспоминания». Половины бутылочки как не бывало! А хорошо зашла, мягонько…

— Помню, крррасивый был, сволочь! — качается мама, держа бутерброд на весу. И, взглянув, добавляет, — Хоть внешность взяла от него, и то ладно! А то бы дурная была, как отец, и такая же страшная, как мать.

— Мам, ты не страшная! — принимаюсь я спорить, — У тебя своирабра… Сво-е-об-раз-ная внешность!

Мама хохочет сухим, хриплым смехом. Меня удивляет смеющийся рот. «А ведь она может быть и красивой», — думаю я. Вот накрасить её, переодеть, причесать. И лет десять как не бывало!

— Я бы даже сказала, списыфищеская, — формулирует она с большим трудом.

Теперь уже обе смеёмся. И пьём, наплевав на своё состояние.

После — душа просит музыки. Мама, качнувшись, тихонечко тянет:

— Ой, миииленькииий ты мооой,

Возьмииии меняяааа с собоооой,

Тааам, в краююю далёкооом,

Буду тебе женоооой…

Я, подоткнув рукой щёку, вспоминаю слова и пою:

— Мииилая мояяяааа,

Взяяааал бы я тебяааа,

Но тааам в краю далёокомм,

Есть у меняааа женааа…

Вот в таком состоянии нас и находит Демид, когда возвращается ночью с прогулки. Войдя на кухню и оценив наш скромный «дамский набор», он глядит на бабулю, затем на меня.

— Вы чего? — наконец, изрекает.

— Ой, сына моя пришла! — я тянусь к нему, — Вот он, мой самый любимый мужчина! Демидушка мой! Правда же, он красивый, мам, скажи?

Бабка, уже окончательно захмелевшая, смотрит на внука с таким удовольствием, будто голодный глядит на кусок колбасы.

— Хорош парень вырос, хорош!

— Вы чего? Мам, ба? Вы чё, выдули весь самогон? — он берёт бутылку, в которой осталось на дне всего пару глотков.

— Ну, а што? — удивляется бабка.

Я тоже спешу удивиться, но слова не идут. Застревают во рту…

— Прекращайте алкашить, понятно? Ещё раз увижу! — грозит пальцем каждой из нас, выливая остатки спиртного в раковину.

— Строгий! — смотрю я на мать.

— Эт он в бабку! В меня! — тычет она в себя пальцем.

Я понимаю, с большим опозданием, что ехать домой не смогу. Правда, я дома! И это тоже я понимаю, вдруг, только сейчас. Не смогу я поехать к Борису сегодня. Но нужно ведь что-то сказать, позвонить, объясниться…

На нетвёрдых ногах я бреду в коридор. И пытаюсь найти свой смартфон в куче разных вещей, что лежат в моей сумочке.

— Мам, ты куда, в таком виде? — берёт меня сын за плечо.

— Я хощу дядю Борю набрать, — говорю, вынимая свой гаджет.

Демид смотрит с укором:

— Давай, лучше я? — отнимает смартфон.

— Ты? — удивляюсь я, глядя на сына.

И тащусь вслед за ним в его комнату, где он звонит Дорофееву. Только сил устоять на ногах уже нет. Я валюсь на постель вниз лицом, утопаю в подушке. Понимаю, что если хоть немного пошевелюсь, даже попробую перевернуться на бок, то меня немедленно вырвет. Ох, нельзя столько пить! Но зато полегчало. И папа забылся, и Петя забылся. А помнится только одно. Нужно ровно лежать и скорее заснуть. А иначе…

— Да, дядь Борь! Это я. Она здесь… Ну, они с бабушкой выпили. Я не знаю, зачем! Да, лежит. Бесполезно! Она завтра вас наберёт… Хорошо. Хорошо… Ладно, сделаю.

Краем глаза я вижу, как сын, выбрав ракурс, очевидно, снимает меня на смартфон. Представляю, как выгляжу прямо сейчас! Я лежу в неестественной позе поверх одеяла, в одежде…

— Де-е-ем, ну не надо! — издаю тихий стон.

— Дядя Боря просил, — объясняется сын. Сделав снимок, он шлёт его Боре. Вот чёрт! Это лучше, конечно, чем, если бы я возвратилась к Борису такая. И мне где-то даже приятно, что он как и раньше, ревнует меня. Только я не ревную! Мне в целом плевать. Меня радует то, что я дома.

В разгаре рабочего дня мне звонят. И что уж совсем неожиданно, родители Бори! Точнее, свекровь, Нина Пална. В последний раз мы с ней говорили ещё где-то месяц назад, очень долго, мучительно. Она плакала и извинялась, считая, что это она виновата во всём, в том, что Борис меня бросил. А я, как могла, со своей стороны, убеждала в обратном.

Сейчас Нина Пална взволнована:

— Мариночка, здравствуй, родная! Как ты? — следует ряд дежурных вопросов. Но, не дожидаясь ответа, она продолжает, как будто терпения нет, — Я что-то совсем не пойму ничего. Позвонила мне мама Савельевых, и говорит…

Уточняю, что мама Савельевых — это пра-пра- нашей Кати. То есть — бабка снохи. Я внимательно слушаю, гадая, какая ещё информация ждёт впереди.

— Говорит, мол: «Меня забирают в Рязань». Я говорю ей: «Кто?». Уж думала, ненароком, что дочка сдала свою мать в дом престарелых. А она отвечает: «Дети, мол, едут в Рязань к нашей младшенькой, будут там жить и меня забирают с собой. А то вся семья там, а я тут одна останусь, как перст». Я ей говорю: «Как одна? А внучка как же? А правнучка?». А она отвечает: «Так и Татьяна с Катюшей туда отправляются! А ты думаешь, чего мы с детьми сорвались?».

Она завершает свой путаный монолог. А я пытаюсь разобраться в хитросплетении сюжета. Значит, бабка Татьяны звонила свекрови, сказать, что она уезжает в Рязань. И родители Тани, и Таня, и Катя…

— Подожди, — говорю, — А чего только Таня и Катя? А Дима, он с ними не едет?

— Так вот, — понижает свекровь голос, как будто нас могут услышать, — Я даже звонить не стала Димочке сама. Думаю, дай у тебя сначала спрошу. С чего бы Татьяне, да с дочерью вместе в Рязань ехать, к младшей сестре?

— Ну, и с чего бы? — роняю я в нетерпении.

— Так они ж разводиться собрались, наверное! — плаксивые нотки в голосе свекрови выдают и моё состояние.

— Как?! — говорю.

— Ты не знаешь, Марин? Я же думала, ты хоть меня просветишь, что вообще происходит?! — пытает она.

— Мам…, — теряюсь, — Давай я сама позвоню сыну и всё у него выспрошу.

— Ой, давай! — говорит, — А то у меня же сердце! Только потом сразу мне позвони, а то я тут как на иголках.