— Пахнешь просто божественно.

— Борь, — прошептала, — Не надо, наверное?

Это «наверное» он расценил, как моё откровенное «да». Я и сама не знала в тот момент! Мне хотелось, как Ларка сказала, «клин клином». Только теперь не его, а Уварова…

Борис продолжал целовать мою шею, сжимая всё крепче. Его руки коснулись грудей, тоже стиснули жадно, порывисто. Соски против воли отзывчиво затвердели. Он это почувствовал!

Выдохнул в ухо:

— Мариш!

Простыня соскользнула к ногам, обнажая его ниже пояса. Он затвердел. И уткнулся в меня своим членом. Провёл по ногам, подцепляя трусы и пытаясь их снять. Я очнулась…

— Постой! Подожди… Не могу, — и вернула одёжку на место.

Борис позади меня замер:

— Что так? — спустя пару мгновений он с болью добавил, — Остыла?

Я хмыкнула. Чёрт его знает! Остыла ли я? Или, напротив, согрелась так сильно, что чуть не позволила бывшему мужу собой овладеть.

Не дождавшись ответа, Боря снова пошёл покурить. И на этот раз голый пошёл. Ну, а что? Ниже пояса тело не видно! Да и кто станет пялиться? Голуби, разве что.

От молчания больно щипало в глазах. Я вышла на балкон вслед за ним. Встала сбоку.

Борис произнёс:

— У тебя кто-то есть?

Я усмехнулась догадке:

— Какая разница, Борь?

Он замахал сигаретой:

— Грандиозная, Марин! Грандиозная разница!

— Осторожно, — сказала, — Не обожгись.

Он замолчал, как бывало обычно, когда я умудрялась его разозлить. Я не стала пытать его:

— Нет у меня никого, — тихо выдала.

Правда, же? Нет. И, наверно, не будет.

Борька опять воодушевился и стал мне описывать все преимущества жизни в Рязани.

— Тогда почему, Марин? Давай уедем вместе, а? Я квартирку хорошую нам присмотрел. Мариш! А? Ну, начнём всё с нуля!

— С нуля? — усмехнулась фантазиям Борькиным.

— Понимаю, — сказал, — Ты меня не простила ещё! Слишком я накосячил.

Я улыбнулась последнему слову. Так Димка наш говорит.

Он продолжил, сглотнув:

— Я не знаю, Марин, как так вышло. Я и правда не знаю! Как наваждение какое-то, как затмение просто. Я ни о чём другом думать не мог! Как душевнобольной.

«Как знакомо», — подумала я в тот момент, потрясённая тем, что сочувствую бывшему мужу. Отчасти я стала его понимать! Тот экстаз, наваждение, замкнутый круг. Оказавшись в котором, уже никогда не сумеешь покинуть. Вот только, сколько бы он не пытался меня убедить, в том, что он излечился — не верю. Потому, что сама безнадёжно больна! Это неизлечимо.

Руслан, если даже звонил, я не слышала. Я смартфон на зарядку поставила ночью. С утра обнаружила кучу звонков. А теперь уже день. Эта ночь пролетела. Мы спали. Борис на одной половине постели. И я — на другой. Мы прощались с квартирой и с прошлым. Я слышала мысли его. Он мои, вероятно, тоже слышал? Так громко и так отчётливо они звучали в этой ночной тишине.

Было больно. Так больно, что нечем дышать. Порывалась заплакать. Но слёз не осталось. Теперь он везёт меня к детям. К Катюше. Соскучилась очень! Хочу повидать.

— Мариш, — сжимает мою ладонь, когда мы подъезжаем, — Мне кое-какие дела ещё нужно закончить. И, в общем… Ну! Я тебе отошлю ссылку на эту квартиру, которую я собираюсь в Рязани купить. Ты посмотришь? Может, какие-то мысли вслух выскажешь?

— Я…, — начинаю.

Но Борька опять прерывает меня:

— Подожди! Ты с плеча не руби, хорошо? Не отказывай мне вот так сразу, Марин. Просто подумай! Ведь времени много. Ты просто подумай и всё. Обещай!

Я смеюсь его детской упёртости.

— Ладно, — сдаюсь, — Обещаю!

— Ну, всё, — он подносит к губам мою руку, целует её, — Я поехал! Подъеду через часик-другой. Если что будет нужно, звони.

Выхожу у подъезда, стою, провожая глазами машину. И понимаю, что мне всё равно. Слишком много всего было пройдено вместе. Начать всё с нуля не получится. Это прошлое давит и тянет на дно. А мне бы от дна оттолкнуться суметь! Только сил не осталось. И воздуха.

К тому моменту, как дочь приезжает домой, я уже успокоился. Мне так кажется…

Я убрал в большой короб всё, что касалось Марины. Её тарелки с гусями. Её вилки и ложки, с изящными ручками, «как у графьёв». Постельное, где нарисованы лилии. И даже остатки вещей. Кое-что, правда, всё же оставил…

Кружевные трусы с белым бантиком спереди. Они лежат в моей тумбочке. И перед сном достаю, мну в ладони, и нюхаю, как идиот.

Чуть более месяца ей оказалось достаточно, чтобы укорениться внутри меня так, как за множество лет делает дерево. Врастает корнями, потом выкорчёвывай! Но я справлюсь. Я сильный. Ведь я никогда не страдал ни по одной женщине. По Насте и то не страдал, по жене и подавно. Почему они все уходили? И Марина ушла. Видимо, я не пригоден для жизни, любви, отношений. Видно, бракованный я.

Когда Алиса вбегает в дом, неся Пирожка подмышкой, я сижу в ноутбуке, на кухне. Рядом чашечка кофе. Зелёный чай выбросил! Он пахнет ею…

Алик врывается следом за ней, в обеих руках волоча чемоданы.

— Фуф! — выдыхает, — Конец августа, вроде! А чё такая жара?

— Вопрос не ко мне, а к природе, — отзываюсь вполне равнодушно.

Алик подходит:

— Привет! Ну, чего ты тут? Как? — по его подмигиванию я понимаю, о ком идёт речь. О Марине. Друг был рад за меня. Сглазил, наверное?

— Нормально, — бросаю.

— Привет, пап! — восклицает Алиска, положив на тахту Пирожка, — А тёть Марина где? Она ещё не переехала?

Дочь оглядывается вокруг, изучает прихожую. Мне становится не по себе! Маленькая ещё, а всё равно женщина. И всё примечает, всё видит.

— И вещей её нет, — говорит, — Пап? — обращается дочка ко мне.

Я упорно смотрю в ноутбук. Но двух пар глаз уже не выдерживаю. Алик тоже уставился вопросительно.

— Марина ушла, — отвечаю, и голос звучит как-то глухо и жалобно.

— Как? — оседает Алиса на стул.

Алик кашляет. Я отвергаю попытки узнать:

— Каком кверху.

— Почему? — не унимается дочь, продолжая пытать меня этим.

Я шумно тяну носом воздух:

— Не важно!

Она усмехается:

— Важно, пап! Что ты сделал? Ты обидел её?

— Я?! — чуть не опрокидываю кофе на ноут.

— Ну, а кто? — шепчет дочь, — Не она же.

И глаза наполняются влагой. Сейчас, наверное, будет Маринке звонить, выяснять. И пускай! Пускай та сама ей расскажет всю правду. А главная правда состоит в том, что она вернулась к бывшему мужу. Поиграла со мной, отомстила, потешилась, и ушла, отыскав отговорку.

Дочь не выходит наружу. Сидит в своей спальне. Прекрасно! Ещё и она на меня в обиде. Нет, с бабами надо завязывать. К чёрту их всех! От них только беды одни, седина и глубокие шрамы на сердце.

Только Алик не дочь, с ним, увы, не прокатит молчать и таиться. Сидит, не уходит. Как у себя дома! Тарелочки вытащил, вилку, футболку стянул…

— Ты поел бы? — он ставит разогреваться остатки вчерашнего ужина. Там вермишель с чем-то. Паста, короче. Заказал в ресторане, курьером.

— Алиска голодная? — кошусь я наверх.

— Да она в самолёте поела, потом ещё по пути заезжали во «Вкусно и точка», — Алик стоит, уперев руку в бок, ждёт еду, — А я есть не стал! А теперь вот навёрстываю.

Он садится за стол, ровно передо мной. Ставит тарелку и начинает громко чавкать.

— Ну, — между делом бросает, — Выкладывай! Что там у вас не срослось?

Я упорно молчу. Не хочу говорить. Знаю, если только начну, то уже не закроюсь…

— Ну, что мне, клещами тянуть из тебя? — сокрушается Алик.

— Отвянь, — отзываюсь, продолжая смотреть на пустую страницу экрана. Ноутбук давно погас, и теперь я смотрю на своё отражение. Хмурое, злое, каким оно было, ещё до неё…

— Затрахал бабу, вот она и ушла, — произносит приятель, со знанием дела.

— Ещё кто кого, — цежу я сквозь зубы.

— Она тебя, что ли, затрахала? — хмыкает он и толкает мой локоть, — Руслан Рашидович младший к такому оказался не готов, а?