От воспоминаний об этой ночи сейчас приятно и сладко ноет внизу живота, но она, во-первых, закончилась, а во-вторых — совершенно ничего не изменила. Лис женится через несколько часов. Непоправимо и безоговорочно. В числе двадцать восемь есть восьмёрка, это — бесконечность. Невзоров верил в такие вещи, а теперь, кажется, поверю и я.

— Кто отключил будильник? — сонно бормочет Князев и, вывернувшись, наконец, из моей хватки, приподнимается на локтях.

Он несколько раз осоловело моргает. Чертыхается, глядя на циферблат часов. Подскакивает с дивана. Разбуженный его резкими движениями Артас, недовольно шипит. Кот спал в ногах, свернувшись белым растрепанным клубком. Ему жениться не надо и вообще не понять причин подобной спешки.

— Ты, — усмехаюсь я.

Под утро мы уснули слишком крепко, но раз будильник не выключала я, значит — это Князев. Ну не кот же, в конце концов?

— Я бы не стал!

Елисей выпрямляется, и я понимаю, что совсем не хочу с ним спорить — таким возмутительно красивым. Солнечные лучи делают его кожу золотистой, бликуют в волосах и ресницах насыщенной медью, выделяют веснушки на плечах и груди. И поскольку полотенце было потеряно где-то на полу еще вчера, сейчас на Лисе вообще ничего нет. Я мигом забываю о будильнике, коте, и вообще обо всём. К сожалению, он — помнит. Чертыхается ещё раз и исчезает в ванной.

Приходится тоже подняться и накинуть обнаруженный на полу халат. Потянуться — битва с Тимом оставила синяки на теле и боль в ребрах. Погладить кота. Крикнуть по пути на кухню:

— Завтракать будешь?

Это так буднично, словно мы все эти десять лет прожили вместе. Но если бы это было так, я могла бы войти к нему в ванную и обнимать, пока Лис будет умываться или чистить зубы.

— Нет, я опаздываю! — раздаётся из ванной сквозь приглушенный запертой дверью шум воды.

Опаздывает.На свадьбу. Зажмуриваюсь крепко-крепко. Не плакать. Нельзя.Не сейчас. Вместо этого, пока Князев умывается, я невозмутимо пью привычный стакан воды с лимоном. Наученная горьким опытом, стараюсь не сжимать хрупкое стекло слишком сильно. Если стакан опять разобьется, Лису некогда будет оказывать мне первую помощь.

Когда он появляется из ванной, я уже заливаю растворимый кофе кипятком из чайника.

Одежда Князева высохла за ночь. Теперь от него пахнет моим кондиционером для белья, моим гелем для душа и моей зубной пастой. В сочетании с его собственным ароматом это настолько притягательно, что мне до боли хочется сейчас прижаться к нему и поцеловать. Тем не менее, мы с Лисом с самого пробуждения ведем себя друг с другом холодно-вежливо, как чужие. Словно подчиняемся какой-то негласной договоренности. Как-будто с тех пор, как мы покинули пределы дивана, на котором провели эту ночь, целоваться запрещено.

— Вчера ты пообещала, — начинает Князев, застегивая пуговицы рубашки, — что, если я останусь, выполнишь любое моё желание.

Я молча киваю. Знала ведь, что Лис не станет с этим тянуть и почти готова.Забыть. Отпустить. Оставить в тайне. Делаю глоток кофе. Он сегодня получился таким горьким, что сводит скулы. А Елисей внезапно говорит совершенно не то, что должен был:

—Ты придешь на мою свадьбу.

Дыхание застревает в горле вместе с остатками кофе. Блин-малин. Я ведь говорила «в пределах разумного», а это совсем не в пределах! Это же самый настоящий кошмар наяву! Я ошиблась.У Лиса есть когти. Гораздо острее, чем у Шестакова или Артаса. И он ждал десять лет, чтобы выпустить их именно сейчас. Чтобы разорвать то, что осталось от моего сердца в клочья.

— Это жестоко, Ели, — с трудом выговариваю я, неверяще качая головой.

Выпрямившись напротив, он пристально смотрит на меня. В зеленых глазах горечь. Губы плотно сжаты. О скулы можно порезаться, а в голосе ледяная решимость:

— Не менее жестоко, чем исчезнуть и сменить номер телефона. Чем забеременеть от Семенова. Чем попытаться выйти замуж за Невзорова. Чем взяться защищать Шестакова. Мне каждый раз казалось, что больнее уже не будет, но ты находила новые способы, Ниса.

Я задыхаюсь. Слёзы всё-таки наворачиваются на глаза, и я разглядываю Князева сквозь их стеклянную пелену.Лис тоже таким не был.Он всегда был заботливым и добрым.Таким, каким он стал, его сделала я.

Сжимаю кулаки и закусываю губу, чтобы не разреветься. Сердце больно бьётся в грудной клетке, рискуя сломать ребра. Стараюсь придать голосу такую же холодность, но получается плохо:

— Не привыкла извиняться больше одного раза, но в твоём случае готова вымаливать прощение сколько угодно, только бы ты меня простил. Хочешь, на колени встану?

— Не нужно. — Елисей со вздохом качает головой. — Я давно простил, но всё равно прошу тебя прийти.

Теперь понятно, что он не шутит и всерьез ждёт, что я приду. Что вообще смогу выдержать его свадьбу и делать вид, что его поцелуи с другой для меня ничего не значат. Может, я ещё улыбаться при этом должна? К счастью, про поведение на свадьбе он ничего не говорил. Предупреждаю, на всякий случай:

—Я испорчу твою свадьбу.

Он ведь лучше других знает какая я ненормальная. Та, кто когда-то отравила одноклассников дымовой шашкой. Та, кто сломала нос Крапивину. Та, кто на новогодней дискотеке возглавила эпическую битву ашек и вэшек. Но Лис, кажется, совсем меня не боится:

— Не испортишь, — скрестив руки на груди, он усмехается, потому что кажется только что подумал о том же, о чём и я.

Эти воспоминания у нас общие и их так много, что в целый книжный том бы не поместились. Нас не только это объединяет. Только с ним в моей душе звучит музыка. Первая настоящая любовь — сильная, острая, пронзительная. Её нельзя повторить с другими или переиграть заново. Нельзя исправить или сделать работу над ошибками. Другой такой не будет. Но отношения — как сломанная скрепка. Разобрать и выпрямить легко, а собрать в прежний вид потом — не выйдет.Чтобы не исправлять, нужно не рушить.Лис первым это понял. Он прав. Я не испорчу его свадьбу. Даже если очень захочу, не стану. Не рискну. Потому что это свадьба моего любимого мужчины, хоть и не со мной.

Поняв, что я не буду спорить, Елисей уходит в прихожую. До бракосочетания осталось два часа и, наверное, ему стоит поторопиться. Арт зачем-то бежит из кухни следом за ним. Коротко и с досадой выдохнув, шагаю туда же. Предпринимаю последнюю отчаянную попытку:

— Так как друг с другом, нам больше никогда и ни с кем больше не будет, неужели ты не понимаешь!

Я ведь даже согласилась бы на унизительную участь любовницы. Плевать на гордость, достоинство, да и вообще на всё плевать, если на другой чаше весов — Елисей. Но он слишком честный и правильный для этого. За это я его и люблю. Женившись, он не изменит. И той, другой, он будет идеальным мужем. Обувшись, он подтверждает это коротким кивком:

— Понимаю, Ниса.Мне нужно идти.

И действительно уходит. Дергает на себя дверную ручку, открывает дверь.

— Подожди! — торопливо, с болью, звенящей в голосе, останавливаю я. Хватаю за локоть, не дав переступить через порог. — Скажу тебе то, что не сумею при остальных. Я тоже желаю тебе счастья, Князев. Где бы и с кем бы ты ни был.Чтобы ты знал: при любом раскладе, я тоже всегда у тебя есть. И что я люблю тебя.

Вдруг вчера ночью он не расслышал или не поверил. Вместо ответа, Лис на мгновение оборачивается и обнимает меня. Крепко-крепко прижимает к себе. Прикасается лбом к моему лбу. Без слов. Без признаний и обещаний. Теперь я понимаю, что сложнее всего говорить «люблю», заранее зная, что не услышишь того же в ответ. Как он когда-то так долго это терпел?

Это последнее мгновение ярко отпечатывается в памяти. Выцарапывается золотом, как гравюра. Время растягивается долго, застывает в моменте. А потом Князев отстраняется и бросив короткое «до встречи» всё же уходит, а я остаюсь. Закрываю дверь, прижавшись к ней спиной, сползаю вниз. Кожу до сих пор жжет фантомными ощущениями от его прикосновений, а я плачу навзрыд так, как никогда прежде. Срываю голос, сходя с ума от боли. Впиваюсь зубами в кулак, чтобы этим воем не перепугать соседей. Арт вот уже испугался. Он обеспокоенно вертится вокруг, мяучет громко и хрипло. Трётся о ноги пушистым боком, но это не помогает успокоиться, и я рыдаю почти полчаса.