Смириться. Лис всегда умел находить компромиссы. Но от слов «в последний раз» слёзы начинают литься с удвоенной силой. Они уже намочили воротник блузки и, остывая, вызывают мурашки. Князев отстраняется и достаёт упаковку салфеток из бардачка. Осторожно стирает слёзы, смешавшиеся с успевшей потечь тушью. Больше не говорит ничего, потому что понимает — что бы ни сказал, легче от этого не станет. Я отбираю салфетки и принимаюсь вытирать слезы самостоятельно. Злюсь на него за эту жалость и себя ненавижу за то, что позволила себе проявить слабость в присутствии того, кого не следовало. Но лучше злиться, чем плакать. Вернув возможность говорить, произношу отрывисто:

— Поехали.

Князев не спорит и везет меня по знакомому маршруту. За всю дорогу к музыкалке не произносим больше ни слова. Молча выходим из машины и в тишине, нарушаемой пением сверчков, одновременно включаем телефонные фонарики. Я отталкиваю руку Лиса и стараюсь отключить мысли, чтобы снова не расплакаться, но настойчивый голос в голове всё равно шепчет: «это в последний раз». Шелест высокой травы, которой успело зарасти всё вокруг, совсем его не глушит.

Мы пробираемся сквозь дыру в заборе и вскоре через запасной вход оказываемся в тёмном коридоре первого этажа, заваленном обломками мебели и осколками стекла. Здесь неприятно пахнет сыростью и плесенью. Князев морщится, но я невозмутимо шествую мимо него наверх. Именно крыша отчего-то всегда была мне особенно дорога. Столько лет я смотрела с неё на город внизу, словно королева на своё королевство. Столько важных решений приняла. И вместе с Князевым мы когда-то провели здесь множество счастливых минут. Думает ли он об этом сейчас? В темноте по мимике не прочесть.

Луна полная и большая как желтый блин, выбралась из-за туч и на крыше светло настолько, что я могу разглядеть черную полосу на белом бомбере Князева. Он обзавелся ей, когда задел покосившийся дверной косяк запасного входа. Лис выглядит невозмутимо и в отличие от меня, кажется, совсем ничего не чувствует. Ни приступов ностальгии, ни вихря воспоминаний, ни меланхолии.

— Может произнесешь прощальную речь? — почти без сарказма интересуется он, когда я подхожу к краю крыши и бросаю взгляд на город так, как делала сотню раз до этого.

— Т-с-с-с! — Обернувшись, я подношу палец к его губам почти коснувшись.

Лис замирает вместе со мной, прислушивается. Не знаю, чувствует ли он тихое, медленное сердцебиение этого места. Словно оно живое и дышит мерно и монотонно. Сейчас это дыхание стало настолько тихим, что его почти не разобрать.

Князев кивает так, словно понял. То, что музыкалка умирает, он осознал даже раньше меня, во время прошлого визита сюда. И принял тяжелое решение, с которым я не согласна, но больше не спорю. Просто смотрю на город, на крышу, заваленную прошлогодней листвой и полуразвалившимися деревянными ящиками, на поблекшее сердце из жвачек на стене.

С кем-то безумно дорогим, но безнадежно больным, прощаются молча. Тихо, сдержанно, искренне. Это трогательно и глубоко лично. Внутри плещется коктейль из печали, смирения и воспоминаний. Я даже, кажется, трезвею окончательно. Настолько, что решаюсь спросить у Князева:

— Так сильно хочешь вычеркнуть из своей жизни тот день?

Здесь светло, и луч телефонного фонарика падает на его лицо. Он хмурится. Заметив, что я ёжусь от прохлады, накидывает на мои плечи тёплый, приятно пахнущий бомбер. Произносит серьёзно:

— Не хочу, Ниса. И не вычеркну. Но то, когда рухнет вторая половина здания — вопрос времени. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь пострадал. Поехали.

Князев делает пару шагов назад. Он прав. Пора уходить. Но вместо того, чтобы последовать за ним, я ещё раз оглядываюсь на раскинувшийся внизу город. Негромко признаюсь:

— Знаешь, иногда мне даже этого хочется: чтобы она рухнула и погребла меня под собой.

Я не раз думала об этом в те моменты, когда жизнь казалась паршивой и беспросветной. Это было бы одномоментным решением всех проблем. Может меня должно было засыпать обломками ещё в тот день, двадцать лет назад? И тогда ничего из того, что произошло после, не случилось бы. Кто знает, возможно так было бы гораздо лучше для всех.

— Не смей так говорить. — Елисей возвращается и голос его звучит возмущенно: — У тебя есть родители. Есть сын.Есть я.

— Тебя — нет, — я разочарованно качаю головой.

Мы застываем так близко, что в полумраке легко разглядеть, как плотно сжимаются его губы:

—Я всегда у тебя был, — тихо произносит Князев, неотрывно глядя мне в глаза. — И где и с кем бы каждый из нас не оказался в итоге — всегда буду.

Осознав это, я задерживаю дыхание. То, что происходит между нами сейчас, важнее прощания с умирающей музыкалкой. Важнее всего. Если я и могу, что-то исправить, то сейчас — последний шанс. Всё происходит медленно, как в видео слоумоушен. Я касаюсь ладонями плеч Лиса и тяну его к себе, заставляя наклониться. Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы наши лица оказались на расстоянии пары сантиметров. Глаза мы закрываем одновременно, как по команде. Дышим тяжело и жадно. Атмосфера мгновенно густеет. Блин-малин.Как же сладко он сдаётся.

— Отмени свою свадьбу, Князев. — Я веду пересохшими губами по его губам. —Отмени.

— Не могу, — шепчет Лис в ответ, но его ладони обвивают мою талию и притягивают ближе.

Соблазн оказывается непреодолимым и вопреки всему наши губы находят друг друга. Какая разница кто кого целует, если мы оба не можем иначе? Нас накрыло таким ураганом флешбеков, что выбраться из него без последствий уже не получится. Поцелуй слишком далек от прежней нежности. Он глубокий и жадный — наказание и мольба одновременно. Прикосновения — беспорядочные. Дыхание — рваное. Эмоции — острые и зашкаливающие. Осознание близости Лиса, короткая щетина, царапающая губы и щеки, его вкус и такой родной, будоражащий запах — всё это пьянит гораздо сильней абсента. Боюсь представить каким будет похмелье, но сейчас — внизу живота тяжело и горячо.

Мы оба этого не ожидали и теперь, оказавшись не готовыми, тонем. Ноги перестают держать, и я не противлюсь, когда Лис, не прерывая поцелуя, усаживает меня на один из ящиков. Обнимаю его бедра своими, путаюсь пальцами в мягких волосах на затылке. Дышу через раз от яркости забытых ощущений. Тело и сознание всё помнили. То, как хорошо может быть, и как упоительно сладко.

— Ты мне нужен, — тихо признаюсь я, теряя себя в водовороте чувственности и горячего желания, растекшегося по венам вместо крови.

Цепляюсь за его плечи. Смотрю в глаза — затуманенные, тёмные в полумраке. Знаю, что точно так же, как когда-то, Князев скажет «не сейчас», но у нас больше нет «потом». Нет счастливого будущего.Осталось лишь счастливое прошлое и будущее, которое не наступит.

— Сейчас, — прошу я и осознав, что в Лисе здравого смысла куда больше, чем во мне, шепчу лихорадочно: —Всего раз. Пожалуйста. Я никому не скажу.

У Князева ведь есть невеста, но непохоже чтобы он о ней сейчас думал. Думать ни один из нас в этот момент не способен. Но мне его правильность и непогрешимость никогда не были важны. Я любого его любила, люблю, и буду любить.Всегда.

Пальцы у Князева горячие. Пока он смотрит на меня, не отрывая взгляда, они живут своей жизнью, жгут кожу через тонкую ткань блузки и юбки. Бомбер давно слетел с плеч, но с ним не так ощутима жесткость деревянного ящика. Лис снова целует меня отчаянно и исступлённо. Одновременно с этим истончаются остатки его самообладания. С треском крошится безупречность и правильность.

—Сейчас, — эхом повторяет он так низко и чувственно, что я перестаю отдавать отчет в своих действиях.

Даже если это — не согласие, другого я вряд ли дождусь. От произнесенного им слова тепло разгорается в солнечном сплетении. Отпускаю себя. Подчиняюсь животным инстинктам и эмоциям, искрящим оголенными проводами. Движения резкие, судорожные и плохо поддающиеся контролю. За оглушительным шумом дыхания почти не слышно треска оторванных пуговиц блузки или звука расстегиваемой молнии. Сквозь сумбур и жар, затопивший сознание, пробивается только одна мысль:это ведь тоже в последний раз. Но вскоре, когда губы Лиса опускаются ниже, скользя по шее и больше не скрытой бельем груди, совсем никаких мыслей не остаётся.