Он ведь выглядит полностью довольным жизнью. Тем, кто получил всё, чего хотел. И всё же, иногда в отцовском взгляде проскальзывает досада. Горькая и разрушительная. Папа никогда не скажет об этом прямо, но я отчего-то уверена — он жалеет о разводе и дорого бы отдал, чтобы всё вернуть. Именно об этом он думает, когда вместо того, чтобы проводить время с Полиной в доме, напоминающем картинку из журнала интерьеров, сутками пропадает на своих плантациях — загорелый до черноты и испачканный землёй. Но ничего не станет менять.Для него любовь — это жёсткие принципы. Результат профдеформации, не иначе.

После этого завтрак проходит спокойно и почти идеально до тех пор, пока Арт не обрушивается на стол в стремительном прыжке с дизайнерского комода и не переворачивает банку сметаны. Он успевает окунуть в неё морду и уносится обратно под комод, оставив присутствующих в состоянии недоумения и праведного гнева. Пока Ксенька и Полина Сергеевна пытаются выудить кота из-под шкафа, а папа — выразить мнение обо мне и моём коте в наименее нецензурных выражениях (и те и другие попытки одинаково безуспешны), мы с Савкой торопливо доедаем оладьи.

Переглядываясь с сыном так, словно это мы только что прыгали с комода на стол, я понимаю, насколько наша семья, состоящая из ненормальной меня, пятилетнего ребёнка и одержимого идеей снова загреметь в больницу кота, выбивается из привычных рамок. Невзоров нам определённо не подходил. Так же, как и Семёнов. Нам, кажется, вообще никто не подходит — мы сами по себе достаточно колоритны.

Сборы занимают меньше получаса. Я переодеваюсь в позаимствованное у Ксюшки платье, собираю пожитки, состоящие из ноута, сломанных наушников, кошачьего лотка, корма, миски. Устраиваю Арта в переноске и вызываю такси.

— Ты обещала передать Князеву документы, — напоминает папа, когда я с переноской в одной руке и Савкиной ладошкой в другой собираюсь выйти за ворота.

Он протягивает запечатанный белый конверт и смотрит на меня выжидательно, но я качаю головой.

— Я не обещала. — Точно помню, что не говорила отцу ничего подобного. Я вообще все свои обещания помню, и такого среди них точно нет. — У меня нет намерений встречаться с Князевым и разговаривать с ним на отвлечённые темы, пап.

Потому что сложно теперь будет с ним встречаться. И разговаривать тоже — сложно. Раньше, на мысленный упрёк о том, что Князев женится, я всегда решительно отвечала само́й себе: «ну и что, я тоже скоро выхожу замуж». А теперь мне нечего ответить. И от этого почему-то так горько, как будто я только что вместо мёда оладьи в настойку полыни макала.

— Это ещё почему? — криво усмехается отец.

Но безразличие в его тоне не способно меня обмануть. Папа переживает за меня и готов выслушать, если я сейчас решусь вывалить на него собственные тревоги и моральные терзания. Я не стану. Просто коротко отвечаю:

—Он женится, пап.

— Он не делает ничего, чего бы не делала ты сама, — парирует он и резонно добавляет: —Причём дважды.

Блин-малин. Где я там минуту назад сочувствие разглядела? Не было там сочувствия. Одно сплошное злорадство.

— Давай сюда свои документы. — Я ставлю переноску на землю, и сама выхватываю конверт из папиных рук.

Сую его в сумку на плече и, едва не забыв о коте, ухожу, напоследок обижено хлопнув калиткой. К счастью, такси уже ждёт за забором.

— Кто такой Князев, мам? — интересуется Савка, едва мы оказывается на заднем сиденье, и тут же объясняет собственный интерес: — Вы всё время про него говорите. Это как князь из мультика про богатырей?

Я усмехаюсь, но горько. Заедаю привкус настойки полыни на языке, обнаруженной в сумке жвачкой и, отвечаю невпопад не столько сыну, сколько само́й себе:

— Нет.Он не князь, он — королевич.

— Это как? — любопытствует он, а я, чертыхнувшись, бормочу:

— Забудь.

И перевожу тему, потому что просто так Савка не забудет.И я не забуду.

Первым делом приходится всё же ехать по старому адресу — нужно забрать машину. Следовало сделать это ещё вчера, но вчера категорически не хотелось.

— Ого, — комментирует Савка, когда мы оказываемся на парковке Невзоровского дома.

У меня в голове вертится много других, подходящих ситуации слов, но я стараюсь не использовать ненормативную лексику при ребёнке. Хорошо, что сын только учится читать, и делает это без энтузиазма. Но даже его впечатлили четыре огромные буквы, написанные на капоте ярко-розовой краской:

— Су… — начинает он по слогам, а я торопливо снимаю Харриер с сигнализации и заталкиваю Савку в машину, потому что слово хоть и литературное в целом, но не предназначенное для использования в детском обиходе.

О том, кто именно отомстил мне подобным способом, гадать не приходится. Несмотря на то что вчерашний день получился для меня крайне продуктивным на оскорблённые мужские чувства, я уверена, что Князев мог бы придумать слово пооригинальней, а вот Невзорову моя машина всю ночь мозолила глаза. Поэтому перед тем, как сесть за руль, я ищу взглядом окна Ярослава и на всякий случай посылаю в ту сторону воздушный поцелуй. Я оценила месть за вчерашнее. И надеюсь, что на этом она закончится. А капот я покрашу. Всё равно собиралась отправить машину на полировку.

— А что там написано, мам? — Савка держит в руках переноску и Арт, почуяв слабину, вытаскивает через решётку лапу и пытается выбраться на свободу.

— Ничего хорошего, — негромко ворчу я с переднего сиденья, торопясь поскорее покинуть негостеприимную парковку.

— Что?

В кого он такой настырный? Ведь ни у меня, ни у Семенова нет подобной въедливости и дотошности.Такой настойчивости. Знаю, у кого она есть, но отец моего сына — не он.

— Написано «супер», зайчик.

— А почему, когда я хотел рисовать на машине, ты не разрешила? — Он осторожно засовывает кошачью лапу обратно в переноску.

— Потому что на машинах не рисуют, Сав. И эту надпись придётся стереть.

— Жалко, — вздыхает он, но тут же оживляется: — А пока не стёрла, можно я рядом жука нарисую?

— Можно, — усмехаюсь я. — Только совсем небольшого, ладно?

Он соглашается на небольшого. Говорит, что жуки вообще обычно маленькие. А потом долго рассказывает о пауках. О том, что у них восемь лап и восемь глаз. Откуда он вообще знает про всё это? Я терпеть не могу насекомых, поэтому, пользуясь тем, что Савка увлёкся рассказом и не задаёт вопросов, погружаюсь в собственные размышления.

О том, что нужно отдать документы Князеву. Отвезти Харриер к автомаляру. Позвонить Кате и рассказать, что я так и не вышла замуж. И маме. Хотя маме, кажется, всё равно. С делом Тима тоже нужно что-то решать, я ведь дала ему обещание вызволить из изолятора — придётся его выполнять.

Серые многоэтажки рядом с парком время совсем не тронуло. Они такие же, какими были десять лет назад и ещё за десять лет до этого. Лишь деревья во дворе стали выше. И на их фоне дома стали казаться меньше. Или это просто я выросла, поэтому всё вокруг перестало выглядеть монументальным.

В последние годы я редко бывала здесь. Даже после того, как уехала мама, я предпочитала снимать квартиру поближе к новому городу и работе, а сюда не приезжать. Слишком густой вокруг туман воспоминаний — даже дышать трудно становится.

На это дерево я, будучи в возрасте Савки, пыталась залезть, а слезть потом не смогла — испугалась высоты, и папе пришлось лезть за мной и снимать. С этой качели чуть позже сорвалась и в кровь разбила коленку. До этого перекрёстка меня когда-то Тим провожал после тренировок. А здесь, на развилке, мы всегда расходились с Лисом, когда я шла к своему дому, а он — к своему.

Подъезд — ещё хуже. Перила давно не крашены, и откололся край ступеньки на первом этаже, но я едва это замечаю. Здесь воспоминания другие — более поздние. Если постараться, можно сосчитать количество поцелуев, которыми начиналась и завершалась каждая наша с Лисом встреча. Потому что на улице — нельзя, а дома — родители. Не хочу считать. Сколько бы ни получилось в итоге, будетслишком мало.