Блин-малин. Планы меняются слишком быстро.

— Князев? — Голос у меня сейчас такой, как будто я только что не проснулась, а как минимум восстала из преисподней.

Лучше было вообще не отвечать, чем так. Он же теперь невесть что обо мне подумает. Хотя вряд ли после всего, что между нами произошло, он способен думать обо мне хуже, чем сейчас.

— Ты звонила, Романова?

Несмотря на то что голова болит по-прежнему, я начинаю соображать достаточно трезво. Потому что внезапно осознаю один очень важный факт:всё это время у Князева был мой номер. Тот, новый, который я сменила для того, чтобы он меня не нашёл. Что ему стоило узнать номер у Шумилова через Катю? Ничего не стоило. Скорее всего, он получил его в тот же день, как я привела в действие дурацкий план побега.И имея мой номер, он за столько лет ни разу не позвонил,пока я не сделала это первой. Блин-малин.

Это осознание тут же сменяется новым, столь же поразительным. Голос у Лиса такой же, как и у меня — сухой, трескучий, скребущий слух наждачной бумагой. Он тоже это понимает, поэтому откашливаемся мы синхронно. Неужели Князев тоже пил? Быть такого не может. Он же не только не пьёт, но и морщится при виде алкоголя как Арт, когда я ему вместо буженины предлагаю кошачьи капли «Хелавит».

— Предположим, — заявляю я и понимаю, что откашливание ничуточки не помогло.

Воды бы попить, но воды рядом нет. И Савки нет, наверное, он уже проснулся и убежал на кухню. Только кот, свернувшийся белым клубком в ногах, открыл один глаз и наблюдает за мной. Вторым он, очевидно, продолжает видеть сон, который я потревожила.

— Зачем? — интересуется Князев, чьи успехи вернуть голос к обычному тоже незначительны.

Признаю́, вопрос хороший. Вчера в одиночестве, в темноте, после коньяка, мне много чего хотелось ему сказать. Но сейчас и опьянение отпустило, и я передумала.

— Уже неактуально. Ты нужен был мне вчера ночью, а не сегодня утром.

Он какое-то время молчит, чем почти убеждает меня в том, что вчера тоже пил. Обычно ведь Лис соображает куда быстрее. Но его ответ объясняет это молчание.

— Вчера, — эхом повторяет он. — Ночью.Тебе нужен был я?

Теперь молчу я, пытаясь понять ход его мыслей, и меня снова осеняет. Князев не знает о том, что я вчера не вышла замуж за Невзорова. Кати, которая могла рассказать Шумилову, на свадьбе не было, а Ксенька, которая могла поведать о моих вчерашних приключениях самой Кате, была слишком занята переживаниями о Крапивине.И Лис сейчас на полном серьёзе считает, что вчера я звонила ему во время своей первой брачной ночи. Блин-малин.

Я разражаюсь истерическим смехом. Смех получается таким же, как и голос — хриплым и каркающим, но контролировать себя сейчас не получается.

— Тебе правда смешно, Романова? Издеваешься? — Лис возвращает меня к действительности, и от серьёзности его тона хохот обрывается так же внезапно, как и начался.

«Оказывается, это больно» — звучит в голове голосом из прошлого. Его голосом. Когда-то я ранила Лиса тем, что просто улыбалась другому.Он ведь не знает про вчера. И думает, что я с Невзоровым… чёрт. Я ведь снова ранила его. Мысленно проигрываю в голове диалог, в котором рассказываю Князеву всё про вчера, и вообще про всё. Как приезжаю к нему, где бы он ни был и извиняюсь.Долго-долго, пока не простит.

Потом сама себя останавливаю. Это ведь я вчера сбежала со свадьбы, а невеста Князева никуда не делась. Он всё ещё планирует свадьбу.И всё ещё любит другую. Для Князева ничего не изменилось. А скажи я ему сейчас, что в очередной раз сбежала из-под венца — лишний раз подчеркну собственную никчёмность в его глазах. Не хочу. Злюсь на себя за неуместные глупые мечты и отвечаю грубей и резче, чем необходимо:

— Извини, это нервное. Ты звонил узнать, всё ли со мной в порядке? Так всё в порядке, можешь не переживать.

— Действительно, — отвечает он отрывисто. — Я просто спросонья забыл, что ты ненормальная.Впредь не забуду.

После этого Князев кладёт трубку первым и не прощаясь, а я снова разражаюсь истерическим смехом, хотя правильней было бы расплакаться. Пусть о том, что я не вышла замуж за Ярослава, ему расскажет кто-нибудь другой. Шумилов. Катя. Не важно. Это всё равно уже ничего не изменит.

После нашего разговора уснуть уже не получается, поэтому я наскоро умываюсь, чищу зубы и в компании упирающегося кота спускаюсь на кухню.

Там светло, тепло и уютно. В лице старшей Полуяновой папа получил ту самую образцовую жену, о которой когда-то мечтал. Сейчас на огромной, сверкающей глянцем фасадов кухне, она порхает от холодильника к плите, с улыбкой и идеальной причёской, умудряясь одновременно что-то жарить и поддерживать диалог с мужем. Я бы закомплексовала, но быстро передумываю — из-за стола мне вяло машет рукой Ксенька — такая же взлохмаченная и опухшая.

—М-да…— хмуро выдаёт папа вместо приветствия, переведя взгляд с приёмной дочери на родную, но в отличие от Ксеньки, меня его демонстративным презрением не пронять.

— Доброе утро. — Я опускаю Арта на пол, и он деловито вертит мордой, стратегически оглядывая кухню на предмет запрещёнки. — Полин Сергевна, а можно мне тоже таких оладий, как у Ксюши?

Для того чтобы голова перестала болеть — нужно поесть, хоть и не очень хочется. Но запахи на кухне витают аппетитные, а оладьи на Ксенькиной тарелке выглядят очень даже ничего. Я усаживаюсь за стол и, подперев руками гудящую голову, выжидательно смотрю на хозяйку.

— Доброе утро, Ниса, — щебечет Полина Сергеевна, и я завидую её сдержанности. — Сейчас подам.

— Что на вас обеих нашло вчера? — интересуется папа, поняв, что его многозначительный взгляд не произвёл на меня запланированного эффекта.

— Временное помутнение рассудка. — Ксенька, как более совестливая, отвечает за нас обеих. И обещает тоже за обеих: —Мы больше не будем.

Довольно хмыкнув, я поближе придвигаю к себе тарелку с оладьями. Полуянова, может, и не будет больше, а вот за себя я, с учётом происходящего, не ручаюсь. Тем не менее, папа, кажется, твёрдо вознамерился получить такое же обещание и от меня:

— Ниса? — Он отвлекается от завтрака и качает головой: — Это общение с Невзоровым так на тебя повлияло.

Я, не удержавшись, хихикаю. Выбираю между сметаной, сгущёнкой и мёдом — они выстроились в центре стола в одинаковых пузатых банках. Мысленно воспроизведя короткую считалочку, отдаю предпочтение мёду. Заявляю бесстрашно:

— Между прочим, Невзорова я выбирала, руководствуясь правилом импринтинга[1]. И он так бесил тебя в большей степени потому, что слишком на тебя похож.

— Что? — округляет глаза папа. — Это ты вообще с чего взяла?

Прежде чем ответить, я отрезаю большой кусок оладьи, поливаю его мёдом и отправляю в рот.

— Да вы почти одинаковые, пап. — От мёда, чая с лимоном и тёплых оладий, головная боль медленно отступает, утекая куда-то от висков к затылку, и я продолжаю ещё убедительней: — И внешне, и по характеру. Невзоров — такой же амбициозный деспот.

— Деспот?! — переспрашивает он, округляя глаза, и тут же поворачивается к старшей Полуяновой. — Полина, вот скажи, я деспот?!

Теперь хихикает Савка, хотя вряд ли понял, что такое «деспот» — просто уловил моё веселье. Ксенька тоже смеётся, но так, чтобы папа этого не заметил. Она делает вид, что у неё внезапно проснулся аппетит, и склоняется над тарелкой.

— Ну конечно, нет, Саш, — мягко отвечает Полина Сергеевна, кладёт ладонь папе на плечо, и я отвожу взгляд.

Для Полины любовь — это безоговорочная поддержка. Времена, когда я считала её своим врагом номер один, давно в прошлом, и всё же, отделаться от неприятного жжения в груди не получается. Потому что я слишком хорошо знаю, что мама ответила бы иначе. Она сказала бы «деспот, конечно, но я тебя всё равно люблю». А потом рассмеялась бы, звонко и заразительно. В этом их существенная разница. И поймав папин взгляд, я вижу, что он тоже об этом подумал.