— Вернулась, — коротко заявляет она. — Ты мне срочно нужна. Почти так же срочно, как я была нужна тебе сегодня утром!

Судя по всему, у неё стряслось что-то серьёзное. Ускоряю шаг и отвечаю рассеянно:

— Я на улице, с папой говорила. А где ты?

— В папином кабинете. Приходи сюда. И побыстрей.

После трёх отрывистых фраз Полуянова завершает звонок, и я ускоряю шаг ещё сильней, стараясь не споткнуться в сгущающихся сумерках. Пытаюсь угадать, что именно могло произойти, но сегодняшний день оказался настолько плотно набит событиями, что мозг отказывается соображать. Я вхожу в дом и торопливо взбегаю вверх по ступенькам, почти бегу по коридору и распахиваю дверь в кабинет.

— Наконец-то, — недовольно комментирует моё появление подруга. — Иди сюда, поможешь.

В чём именно требуется помощь догадаться нетрудно. У папы ещё со времён работы в суде набралась приличная коллекция элитного и редкого алкоголя. Так принято: дарить мужчинам спиртное в знак уважения, даже если эти мужчины почти не пьют. Очевидно, дарители подозревали, что дочь Александра Романова, когда вырастет, станет относиться к алкоголю иначе, а его падчерица с присущей женщинам солидарностью будет это мнение разделять.

— А почему нужна бутылка именно с верхней полки? — интересуюсь я, прикидывая, при помощи чего большую ёмкость из коричневого стекла можно достать, потому что стоит она очень уж высоко. — Мы что-то празднуем?

— Нет! — Ксенька отодвигает стул, потому что он не позволяет забраться на необходимую высоту. — Ты собираешься мне помогать?

Я подхожу к столу и пытаюсь подвинуть его к стене, но мебель из массива оказывается слишком тяжёлой. Такое ощущение, что его в кабинет подъёмным краном устанавливали на века и теперь он сросся с паркетом. Поняв меня без слов, подруга тоже толкает стол, упёршись бедром. Не знаю, что там у Ксеньки случилось, но судя по кипящему в её крови адреналину — настоящий апокалипсис. Она прямо пышет праведным гневом — глаза сверкают, а на щеках румянец. С помощью Полуяновой стол всё же покидает насиженное место и оказывается возле стены.

— А ты собираешься рассказывать, что у нас за повод? — Я взбираюсь на стол с ногами и тянусь вверх, но моего роста тоже оказывается недостаточно.

— Помнишь, я рассказывала тебе про Кирилла? — отвечает она вопросом на вопрос.

Не церемонясь, она сдвигает на край столешницы стопку документов и устанавливает на стол высокий деревянный табурет. Выглядит не слишком устойчиво, а судя по взгляду Ксеньки, лезть на эту сомнительную конструкцию предстоит мне. Полуянова славится неуклюжестью и, взгромоздившись на табурет, может обрушить не только его, но и добрую часть стены, где на красивых застеклённых полках поблёскивает гранями бутылок коллекция папиного алкоголя.

— Помню, — киваю я и осторожно взбираюсь наверх. — И что? Он всё-таки оказалсялукизмом?

Пошатываясь, выпрямляюсь и тянусь к верхней полке. Открываю стеклянную дверцу и вытаскиваю огромную бутылку коньяка. Блин-малин! Нехило Ксенька оценила собственные проблемы!

— Не «лукизмом», а «лукистом»! — недовольно шипит Полуянова. — Но ты всё равно не угадала.

— А кем тогда? — С бутылкой в руках я стараюсь удержать равновесие на неудобном табурете. — Шовинистом? Абьюзером?

— Хуже, — выдаёт Ксенька с траурным видом. Она забирает у меня из рук трофей и уходит к секретеру за бокалами.

— А кем тогда?

Почему-то спускаться оказывается гораздо сложнее, чем подниматься. Очевидно, до этого меня манила добыча и вниз тоже смотреть не проходилось. Ножки у табурета оказываются какими-то кривыми и тонкими, поэтому я примериваюсь к тому, чтобы спрыгнуть одновременно и с него, и со стола.

—Крапивиным! — страдальчески выдаёт подруга. — Он оказался Крапивиным!

В этот момент я как раз спрыгиваю с хрупкой конструкции, и табурет с грохотом валится со стола на пол. Блин-малин. Такой шум не то что папа — его, наверное, и соседи услышали. Но я так ошарашена Ксюшиным заявлением, что почти не придаю этому значения:

— Как это? Ты что его по фотографии не узнала? И он же интересным был, ты сама говорила, и по переписке нравился…

— А не его это была фотография! — рычит Ксенька, а пока она разливает коньяк в бокалы, у неё от злости трясутся руки. — Этот гад специально зарегистрировался на сайте, чтобы со мной познакомиться! И что самое ужасное — да, он мне действительно нравился — тот, что на сайте!

Беру один из бокалов и мгновение раздумываю над тостом. Честно говоря, было бы логично выпить за Крапивина — я не ожидала от него такой инициативности, но Ксенька не одобрит. Поэтому коротко произношу:

— Ну, по крайней мере, таких ярлыков ты ещё ни на кого не вешала! — Я с глухим звоном касаюсь края её бокала своим и пью первой.

Коньяк положено пить медленно, не спеша, крутя бокал, оценивая вкус и многолетнюю выдержку, но с учётом всего, произошедшего за сегодня, правил не соблюдаем ни я, ни Ксенька. Оба снифтера мы опустошаем практически залпом и синхронно закашливаемся — горло обжигает огнём, а во рту вместо фруктовых, шоколадных и пряных ноток — горечь. Зато стальной обруч, весь день сдавливающий голову, немного ослаб.

— Он мне сегодня написал, — начинает Полуянова, позволяя со стороны наблюдать за тем, как с каждым словом у неё всё больше начинает заплетаться язык. — Пригласил на свидание. А я решила: раз свадьба сорвалась, а я всё равно уже с макияжем и причёской, чего им зря пропадать?

Киваю, подтверждая резонность и логику. А поняв, что после того, как Ксюшка закончит свой рассказ, придёт моя очередь, наливаю нам ещё по половине бокала.

— И вот представь себе: я прихожу в ресторан, а там — он! Я же даже не сразу поняла. Села за другой столик, а потом Крапивин мне в приложении написал.

— А ты что? — Стоять становится тяжело, поэтому я поднимаю многострадальный табурет и подаю подруге, а сама усаживаюсь прямо на столешницу.

— А что я? Ну, наорала на него, скандал устроила и ушла. Потом в машине разревелась, а заблокировала его везде. Он же мне нравился, понимаешь? По-настоящему нравился! Не Крапивин, а тот, за кого этот придурок себя выдавал!

— Ну, технически это один и тот же человек, — многозначительно хмыкаю я, а видя, как Ксенькина злость от моего заявления вскипает, как вода в переполненном чайнике, добавляю: — А из-за чего вы расстались вообще?

Отпиваю ещё немного коньяка, приготовившись слушать. Крапивин для Ксеньки — некто вроде Князева для меня. У них ещё в школе были странные отношения, о которых Полуянова до сих пор предпочитает не распространяться. Она столько лет делала вид, что между ними вообще никогда ничего не было, но судя по сегодняшнему — очень даже было. Я превращаюсь в концентрированное внимание, а подруга, сделав для решительности пару глотков, собирается поведать страшную тайну, но в этот момент распахивается дверь кабинета и атмосферу уютно-доверительной пьянки разрушает хмурый папин взгляд и громогласное:

— Вашу ж мать!

Ксенька от услышанного испуганно округляет глаза и, кажется, даже трезвеет немного. Она папу опасается несмотря на то, что отношения у них хорошие. Александр Романов заменил ей отца, и Ксюшка испытывает к нему безоговорочное уважение. Уверена, она уже сожалеет о своём порыве и с минуты на минуту примется извиняться. Зато на меня папин устрашающий вид не производит абсолютно никакого впечатления:

— Вообще-то, слово «мать» в нашем случае следует использовать во множественном числе, поскольку они у нас с Ксюшкой разные, — заплетающимся языком заявляю я, многозначительно поднимая указательный палец.

— Аниса! — рявкает он. — И после этого ты будешь мне рассказывать, что Савкино детство лучше твоего?!

Не знаю. До этой секунды я про Савку почти не думала. Молоточек вины больно бьёт куда-то в район груди, но я лишь морщусь и заглушаю фырканьем его неприятный стук. Папа входит в кабинет и обводит его цепким судейским взглядом:

— Это ты так свою вторую несостоявшуюся свадьбу празднуешь, Ниса?