И, глядя с лоджии на то, как от дома отъезжает чёрный Кадиллак, думаю, что эта занятость Ярослава — к лучшему. В груди и без того неспокойно и маетно, а побыть в тишине, наедине с собой в таком состоянии — настоящее лекарство. Волнение в день собственной свадьбы — это, пожалуй, нормально. Ненормально то, что едва машина Невзорова скрывается за поворотом, как сам он полностью исчезает из моих мыслей.
Глотаю остывающий кофе и со стуком, звучащим в тишине настоящим грохотом, ставлю кружку на подоконник. Смотрю в окно, а перед глазами — Князев, с этим его «я не вижу в браке без любви смысла».
— А я вижу! — недовольно фыркаю и прикладываю лоб к прохладному стеклу. — Надо же было ему вернуться именно сейчас со своей непрошенной философией.
У меня есть Савка. Есть желание жить как все. Есть необходимость чувствовать себя защищённой крепким мужским плечом. А любовь… любовь я пробовала.Не понравилось.
Арт запрыгивает на подоконник — слишком узкий для его комплекции — и, балансируя, как эквилибрист цирка, подбирается к кружке. Нисколько не смущаясь моего присутствия, принюхивается, опустив усатую морду, а потом фыркает точно так же, как я только что, и морщит нос. Арт привык втайне от Невзорова слизывать молочную пенку с его капучино, но в моей кружке лишь горький и крепкий эспрессо без молока.
—Верни себя прежнюю, — передразниваю я голосом Елисея, а кот дёргается от неожиданного звука, решив, что это я собралась его ругать. Успокаивающе треплю пушистую холку. — Да не бойся ты, дуралей.
Было бы что возвращать, на самом деле. Князев помнит меня прежней: дерзкой, бесстрашной, самоуверенной и умеющей постоять за себя. Но каждого из нас жизнь за десяток лет обточила, как вода — камни. И теперь я другая: расчётливая, осторожная, прагматичная и циничная. А Лис — всё такой же безукоризненный и идеальный.И не мой.
Теперь он любит ту, на ком собирается жениться. Он ведь не врал — правда любит, по-настоящему. Одно слово «люблю» больней удара, когда Лис говорит о другой. Потому что безответная любовь как болезнь, она изматывает, вытягивает силы и убивает. Я десять лет жила, радуясь подобию стойкой ремиссии, а теперь — Князев вернулся и всё — снова рецидив.
Вместо того чтобы излечиться и выкинуть его из головы, я с удовольствием погружаюсь в мысли о Елисее, как в море — глубокое и солёное. Прикрываю веки, опускаюсь до самого дна. Вместо того чтобы идти одеваться — времени до свадьбы осталось не так уж много — я воскрешаю в памяти слова, образы, прикосновения.Пока ещё можно. Пока я ещё не вышла замуж за Яра и не сожгла все мосты. Ведь они ещё есть? Кажется, да.
— Он сказал, что обязательно нашёл бы выход, — с задумчивым видом сообщаю я коту. — Но разве есть этот выход сейчас? Лис ведь не ради меня вернулся, а чтобы закрыть гештальт. Чтобы узнать ответы и жениться здесьпо любви. На другой. Мне назло.
И всё же после нашего разговора на крыше кажется, что было в его интонации, словах, мимике что-то такое, что указывало на обратное. На то, что, несмотря на обе намечающиеся свадьбы, всё можно вернуть.
— Ксюш? — теперь вместо того, чтобы одеваться, я звоню Полуяновой. — Ты сказала, что Князев на меня смотрел. Там, в Бомонде.Какон смотрел?
— Ох, Ниса, — в отличие от меня подруга, кажется, собирается на свадьбу, потому что на фоне громко шумит фен. — Да обычно смотрел. Не знаю. Заинтересованно, наверное.Но он ведь поговорить хотел.
Хотел.И поговорил. А после этого я перестала представлять для него интерес. Поэтому, скорее всего, я просто вижу в его словах и поступках то, что хочу видеть.
— Подожди, — обрывает мои невесёлые размышления подруга. — А при чём здесь Князев? Ты что, передумала выходить замуж за Невзорова?
— Не передумала, — успокаиваю я. — Просто спросила.
— Хорошо тогда. Сейчас я волосы уложу и за Савкой поеду.
Блин-малин. Савка. Вот же я, действительно — мать года. Мы ведь с сыном вчера так и не созвонились — то я была занята, то он. Поэтому торопливо набираю номер Семенова, но его телефон недоступен. Надеясь, что хотя бы Ксенька сумеет дозвониться Косте, принимаюсь за сборы.
Сегодня я всё-таки выйду замуж. Какая бы каша из мыслей ни кипела в голове. Какой бы ураган эмоций ни бушевал в сердце. Я стану женой Невзорова, мой сын получит того, кто заменит ему отца, а начальница ЗАГСа Роза Степановна перестанет настороженно округлять глаза в моём присутствии. В конце концов, хотел бы Князев, чтобы я поступила иначе — он сказал бы об этом, а он вместо этого признался в любви своей невесте.
Поэтому я решительно облачаюсь в белое платье — красивое, пышное, как у царевны из сказки. Той самой, безымянной, в которую был влюблён один небезызвестный королевич. Он искал её, спрашивал у солнца, ветра и месяца. Её спасли его любовь и отчаяние, а между мной и Князевым осталось только отчаяние, причём моё.Этого недостаточно.
Хотя нет, не только отчаяние. Ещё есть воспоминания, каждое из которых теперь ранит. Есть обиды.Есть день, когда мы оба могли погибнуть, но оба выжили. Есть фантик от старой жвачки. Есть песня.
— И между нами сно-о-о-ва, вдруг выросла стена-а-а, — негромко напеваю я, старательно делая макияж.
Каким бы ни было моё отчаяние, ещё есть долг. Есть обещание, данное Невзорову. Есть необходимость в нормальной семье для меня и Савки. Сложно найти кого-то более образцового, чем Яр.Было сложно.Пока не вернулся Князев.Поэтому когда я прикрепляю на заколку фату, отчаяние достигает размеров Невзоровской яхты. Свадебный лимузин уже дожидается под окнами, а я отчего-то медлю.
Оцениваю получившийся образ в зеркале. Смотрю на красивые белые туфли и принюхивающегося к ним Артаса.
— Пожелай мне удачи, что ли, — вздыхаю я, но кот, естественно ничего подобного желать не собирается и вообще Яра недолюбливает.
То ли по этой причине, то ли по какой-то другой, я никак не могу решиться надеть злосчастные туфли. Белое платье — ещё куда ни шло, но туфли… Белый вообще не мой цвет и никогда моим не был.Белый — цвет Князева. Блин-малин. Если и есть момент, когда мысли о Елисее следует окончательно выкинуть из головы — то вот он.
Но даже абстрагировавшись ненадолго от своих противоречивых чувств к Лису, надеть туфли я так и не решаюсь. Вместо этого ноги сами собой втискиваются в чёрные ботинки. Они — настоящая броня, мощь и сила, которых мне с некоторых пор сильно недостаёт. В конце концов, платье длинное, и если не поднимать подол — никто и не заметит. Уверенность, которую я ощущаю, затягивая шнурки, того сто́ит.
— Ну что, Арт, — вздыхаю я. — Только представь себе — в следующий раз я вернусь сюда степенной замужней женщиной.
Кот смотрит скептически. У него не очень с фантазией и пространственным мышлением. Он ведёт в сторону лысеющим ухом, а из-под усатой щеки торчит наполовину обломанный жёлтый клык. Никакого сочувствия и понимания.
Лимузин для свадьбы — с полированными блестящими крыльями, украшен шёлком лент и хрупким совершенством живых цветов. Он тоже белый.Тоже не моего цвета. Полумрак тонировки возвращает чувство неправдоподобности происходящего. Словно это всё сон — густой и тяжёлый, как смола, и нужно проснуться, а проснуться никак не получается.
В огромном пустом салоне я ощущаю себя непривычно маленькой и беззащитной. Скоро его заполнят гости, бокалы с шампанским и шумные поздравления, но сейчас тихо шуршат по дороге шины, а за окнами проносятся привычные городские картинки. Кафе, магазины, кинотеатры. ЗАГС в самом центре — между старым городом и новым. Ещё минут пятнадцать и будем на месте. И я бездумно смотрю на тёплое утро последнего дня моей свободы, пока звонок телефона не отвлекает:
— Да, Ксюш, — я поднимаю трубку и откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь расслабиться. — Ты уже едешь? Савку забрала?
— Забрала, — докладывает подруга, забираясь в такси, и добавляет недовольно: — Из полиции. Семёнов дежурит сегодня и с утра его на работу притащил. Пришлось ждать, пока у них совещание закончится, чтобы вытащить твоего сына из его кабинета.
