— Зайду.

Он кивает. А потом я сама, изображая крайнюю занятость, сбега́ю из зала, чтобы увильнуть от нового разговора с Лисом. Он смотрит вслед, царапая взглядом, но догонять не стремится.

Как назло, дверцы лифта закрываются прямо перед моим носом. Витиевато выругавшись, я несколько раз раздражённо клацаю по кнопке вызова, чтобы серебристая кабина поскорее вернулась. Достаю из сумочки предпоследнюю жвачку и бросаю розовый кубик в рот, чтобы немного усмирить расшалившиеся нервы. Но когда в коридор выходит Князев, и направляется в мою сторону — они снова натягиваются тонкими гитарными струнами.

Бежать к лестнице — глупо и слишком явно выразит трусость, поэтому я остаюсь на месте. Пытаюсь собраться с мыслями, предугадать новые вопросы, придумать на них ответы. Тем не менее Елисей молчит. Он не говорит ни слова, пока мы стоим в ожидании лифта и пока спускаемся, и когда бок о бок шагаем к выходу. Молчание получается напряжённым и многозначительным, искрит между нами, трещит статическим электричеством. Его дыхание сбивается всего раз, а моё, наверное — сотню. На парковке мы так же безмолвно расходимся в разные стороны: я — к отполированному чёрному Харриеру, а Князев — у новенькому белому Прадо.

— Блин-малин, — выдыхаю я, захлопнув за собой дверцу машины.

Из горла вырывается не то стон, не то всхлип. У Елисея ведь тоже есть правило — вычёркивать из круга собственных интересов тех, кто так или иначе ему не угодил. Я хорошо знаю его тактику игнорирования. Это такая уловка, ход, игра, но я ничего не могу с собой поделать. Потому что реагирую на него инстинктами, безусловными рефлексами, автоматически.

И мне бы радоваться, что Князев больше не задаёт вопросов, на которые мне не хочется отвечать. Использовать этот шанс, когда он зарёкся впредь делать шаги в мою сторону. Забыть о нём и жить, как жила, пока его не было. Но совершенно ничего из этого не получится. И этот манипулятивный игнор режет душу на части затупившимся ржавым ножом.

Дожидаюсь, пока белый Прадо покинет парковку, восстановится дыхание, а жвачка станет совсем безвкусной, и лишь тогда выезжаю следом, направляясь в сторону отдела полиции. Всё это время образ Елисея никак не выходит из головы, словно бумеранг, который, чем дальше бросишь, тем быстрее вернётся, и тем больней стукнет по лбу.

Лето всё же начало потихоньку пробираться в город, но, проведя бо́льшую часть дня в суде, я пропустила его приход. Солнечные лучи, залившие улицы, успели стать жёлто-оранжевыми, а молодую листву треплет лёгкий ветерок. Прохожие бредут по своим делам. Мерно мигают огнями светофоры. Неторопливо мчатся куда-то машины. Теперь я с усмешкой вспоминаю о детских мечтах уехать отсюда подальше. Здесь хорошо.

Мне нравится то, как спокойно и размеренно течёт жизнь маленького городка. Нравится уют узких улочек и маленьких кафе. Нравится то, что до моря или леса рукой подать. Нравятся люди, которым некуда спешить. Не всем дано жить в бешеном ритме мегаполисов. Мне — точно нет.

И хотя я не спешу, встречи с Тимом всё равно приходится подождать. В изоляторе свои порядки и правила. Коротая время в ожидании, я созваниваюсь со всё ещё обиженной Ксенькой, отвечающей теперь сухо и по делу, обсуждаю с Катей документы, которые нужно составить по новым делам, сообщаю Савке, что сегодня встретиться не получится.

— Ладно, — соглашается он, хотя по тону ясно, что сын расстроился. — Завтра меня папа на пару дней обещал забрать. Тогда может в субботу сходим посмотреть новый мультик про динозавра?

— В субботу свадьба, — вздыхаю я, и отчего-то сама огорчена этим фактом.

Понимаю, что выйти замуж за Невзорова придётся, чтобы наша с Савкой жизнь стала нормальной, как у людей, но одновременно с удовольствием променяла бы пышное бракосочетание на поход с сыном в кино. Я предлагала Яру расписаться без лишних церемоний, но он категорически отказался упускать лишнюю возможность побеседовать с потенциальными партнёрами в неформальной обстановке.

Пообещав Савке, что в кино мы обязательно сходим, я прощаюсь и вхожу в дежурную часть. Выписываю необходимые документы на вывод Тима в слежку. Сдаю удостоверение и телефон, а потом, миновав тёмный и узкий коридор, вхожу в маленький кабинет с грязно-синей клеткой и спёртым, несвежим воздухом. Вдохнув его в лёгкие, неприязненно кривлюсь.Так пахнет несвобода.

— Ты быстро, — комментирует Шестаков, когда защёлкнувший замок решётки сотрудник изолятора выходит и оставляет нас вдвоём.

Любопытствую без долгих прелюдий:

— О чём ты хотел поговорить?

Сложно понять настроение Тима. Сперва даже кажется, что теперь он спокоен, но дрожащая на шее выпуклая вена и раздувающиеся от глубоких вдохов крылья носа выдают раздражение. Объяснение находится легко:

— Ты ведь делаешь это не ради Князева, а Ниса? — Он не вкладывает угрозу в эти слова, но я всё равно её чувствую.

Касаюсь рукой скамейки и, удостоверившись в её чистоте, сажусь. Осторожно уточняю:

— Что именно?

— Всё это, — фыркает собеседник. — Убеждаешь не трепать судье нервы. Просишь не тянуть время ходатайствами и заявлениями. Заставляешь начать судебное следствие. Не сопротивляться. Не огрызаться. Не артачиться.

В отличие от меня, садиться Тим не спешит. Стоит у самой решётки, внимательно следя за реакцией на сказанное. Он задал интересный вопрос, но в отличие от тех, которые задаёт Елисей, ответы на вопросы Шестакова у меня есть, поэтому я скрещиваю на груди руки и спокойно интересуюсь:

— Ты всё это делал и без меня, и к чему это привело? Ты уже год под стражей, Тим. Неужели тебе здесь настолько нравится?

Шестаков усмехается. Вообще-то иногда мне кажется, что именно здесь, за решёткой, он в кои-то веки ощущает себя на своём месте.Здесь он свойи чувствует себя хозяином положения, несмотря на наручники и решётки. Тим усмехается, но веселья в усмешке нет:

— Не нравится. Но ещё больше мне не понравилось, что во время оглашения обвинения ты ни разу не шелохнулась. Это слишком явно выдаёт твои эмоции.

— Не было необходимости. — Легко делаю я ответный ход. — В моей работе важно уметь внимательно слушать, знаешь ли, потому что иногда чужая свобода может зависеть от крошечной детали, цифры или запятой. И именно моя задача — заметить это. Так что это не эмоции.Это — профессионализм.

Тим удовлетворённо хмыкает, потому что о том, что именно ради Князева я ввязалась в его защиту я упоминать не собираюсь. Услышанное ему нравится и дальнейший разговор получается простым: я убеждаю не затягивать допросы свидетелей, а Шестаков — неохотно соглашается.

— Тебе известно, кого засекретили? — Глянув на часы, поднимаюсь с неудобной скамейки и, не удержавшись, отряхиваю юбку. — Кто именно тебя сдал?

— Нет. — Тимур качает головой. — Я и сам над этим не один день голову ломал. Ведь досудебку[1] заключают те, кто, сдав подельников, выгораживает себя. По нашему делу вину никто не признал, значит, и заключить такое соглашение никто не мог. Тем не менее некто дал против меня показания. И я понятия не имею о том, кто это.

Попрощавшись, выхожу из слежки и покидаю изолятор, чтобы в машине продолжить раздумья, с хмурым видом постукивая пальцами по рулю. Чувствую, что упустила что-то важное. Словно в задаче, которую я решаю, отсутствует часть условия, и именно поэтому ответ найти не получается. Возможно так и есть, но как найти эту недостающую часть? Решив позже перечитать показания этого засекреченного Ивана Иванова и поискать в них какой-нибудь намёк, паркуюсь у магазина.

Закупкой продуктов для Невзорова занимается помощница по хозяйству, поэтому в придомовом супермаркете я лишь достаю из морозилки мороженое с Орео и беру со стойки у кассы запечатанную коробку с любимой жвачкой.

— И не надоела она тебе? — хмыкает Кося — сегодня снова её смена.

Вообще-то, я почти избавилась от привычки круглосуточно жевать розовую жвачку, но последние дни выдались слишком нервными. Кто-то, чтобы успокоиться, грызёт ногти, кто-то — курит, я — жую. Прикасаясь картой к мигающему терминалу, коротко отзываюсь: