— Доброе утро, детка, — не отрывая взгляда от телефона, здоровается Невзоров, когда я в сопровождении Арта появляюсь на кухне. — Вчера ты поздно вернулась.
— Угу. — Щёлкаю кнопкой кофемашины, отозвавшейся мерным трещащим гудением.
Вчера я всё же определилась со стратегией работы по делу Тимура. И пусть пока план действий кажется смутным и размытым, как написанная акварелью абстракция, интуитивно чувствую — он правильный.
Помимо предстоящего суда, работы запланировано не слишком много, поэтому я интересуюсь:
— Могу я привезти Савку сегодня?
Сегодня у сына нет тренировок, и мы могли бы провести время вместе. Может, даже сходить в кафе или кино. Или просто накупить вкусностей и поваляться у телевизора. Или…
— Может, лучше завтра? — недовольно тянет Яр. — А сегодня, если ты свободна, можем съездить в центр на открытие нового паназиатского ресторана.
Подобные мероприятия хороши для Невзорова тем, что приносят новые связи и помогают закрепить старые, но чем они хороши для меня? Может проще тогда остаться на работе до вечера?
— Посмотрим. — Я на ходу отпиваю глоток крепкого кофе и бросаю в микроволновку круассан, чтобы разогреть.
Арт, заинтересовавшийся шелестом пакета, встаёт на задние лапы и разглядывает, как сдоба кружится на тарелке. В глазах кота такой восторг, словно угощение греется именно для него. Он обожает слоёное тесто почти так же, как буженину, но точно так же, как и буженину, хлебобулочные изделия ему нельзя. Коту об этом известно, но он, не удержавшись от соблазна, забирается повыше.
— Убери, пожалуйста, дохляка со столешницы, — сквозь зубы ворчит Невзоров.
Он так и не простил кота за вчерашнее. Уверена, Арт не простил тоже. Он фыркает так, словно понял сказанное. Может, по интонации, а может, за столько лет некоторые слова из человеческого словарного запаса отложились в его украшенной белыми усами голове. Поэтому он и вынужден раз за разом доказывать Невзорову, что не дохляк.
Нивелируя очередную ссору до её начала, беру кота на руки и опускаю на пол. Извлечённый из пакета круассан перегрелся и обжигает пальцы, но я устраиваюсь напротив Яра за столом и ем, запивая таким же горячим кофе. Почти не вслушиваюсь в рассказ жениха о какой-то крупной сделке, о новом партнёре, которого обязательно нужно пригласить на свадьбу, о необходимости освободить хотя бы неделю от работы на время свадебного путешествия. Вместо этого молча жую и думаю о своём.
В груди густой и чёрной кофейной жижей разлилась апатия — неожиданная и совершенно несвоевременная. Мне бы сейчас, наоборот, мобилизовать собственные ресурсы, разобраться с делом Тима, спокойно и без происшествий выйти замуж, чтобы навсегда пресечь дурацкие шуточки про сбежавших невест, преследующие меня со времён побега от Семенова. Вместо всего этого не хочется делать вообще ничего, и я впервые ощущаю себя настолько одинокой, а окружающих — настолько чужими.
Тем не менее в суде приходится выбросить из головы меланхолию и взять себя в руки. Что бы там ни творилось в личной жизни — работа есть работа. Поэтому, входя в зал, где назначено судебное заседание, выгляжу собранной и решительной. Шестакова уже ввели в клетку, и я устраиваюсь за столом перед ним. Обернувшись, негромко бросаю:
— Сегодня — никаких ходатайств, Тим.
— Хорошо. — Он делает скользящий, бесшумный шаг, оказавшись у самой решётки, и добавляет: — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
Сама на это надеюсь, но не собираюсь делиться с подзащитным собственной неуверенностью. У меня ведь есть ещё одно правило — не браться за дела, в которых у меня имеется личный интерес, потому что подобное автоматически делает адвоката излишне эмоциональным и необъективным. Тем не менее, взявшись защищать Тима, я и это правило нарушила, ведь как бы я ни старалась изображать бесстрастность — она напускная. Потому что мойличный интерескак раз входит в зал следом за одним из потерпевших.
Не смотрю на Князева напрямую, но боковым зрением отмечаю каждое движение. Как проходит мимо, бросив присутствующим холодно-обезличенное «здравствуйте». Как бросает на спинку кресла форменный китель и закатывает рукава рубашки. Как поправляет очки и, готовясь к заседанию, с негромким шелестом раскладывает на столе документы. С его появлением присутствующие затихают, хотя судья ещё не вышла из кабинета. Настолько от Елисея веет перфекционизмом и организованностью. Я тоже замираю, но по другой причине — просто сердце отчего-то сохранило дурацкую привычку пропускать удары и сбиваться с ритма в его присутствии.
После того как в пятницу я снова сбежала, неловко встречаться с Лисом взглядом. После того как вчера Ксенька, Катя и отец меня пристыдили, я остро чувствую вину. После того как Князев так несвоевременно вернулся, я растеряла всю смелость и уверенность в себе. Я больше не та бойкая хулиганка, в которую он влюбился перед окончанием школы. И не неудачница с разбитым сердцем, которой стала после того, как он навсегда уехал отсюда. Не беспринципная и циничная юристка, которой была все эти годы.Вообще теперь не знаю, какая я.
— Здравствуйте, — выходит из своего кабинета Позднякова, устало усаживается в скрипучее кресло и объявляет о продолжении судебного заседания.
Она хмурит брови и постукивает пальцами по столу — начинать день с этого дела ей не нравится, но работа есть работа. Установив личности прибывших участников, судья внимательно смотрит на меня и Шестакова. Ждёт новых ходатайств, заявлений или нового театра, в котором Тим исполняет то припадки эпилепсии, то приступы тахикардии, то инфаркт.
— Хм… — удивляется Позднякова, когда ничего из вышеперечисленного не происходит. — Что же, тогда оглашаем обвинение.
Осмеливаюсь поднять глаза на Князева лишь тогда, когда он принимается говорить — вслух зачитывать всё, что вменяют в вину Шестакову и его подельникам. И поскольку эпизодов преступной деятельности много, читать приходится долго. Всё это время я, пользуясь случаем, разглядываю Лиса, совершенно не задумываясь о беспардонности подобного поведения.
Он ведь за эти десять лет тоже изменился. Сознание отмечает мельчайшие детали: отсутствие милых ямочек на щеках, мимику, жесты, длину волос, очерченность скул. Голос у Князева тоже теперь иной: более резкий, твёрдый и уверенный — натренированный множеством таких же обвинений. С досадой констатирую, что Лис нравится мне любым, независимо от амплуа, должности и места встречи. Сейчас он читает, а я заворожённо смотрю за движением губ, не в силах отвести взгляд. Находясь в некоем подобии транса, почти не замечаю, как за этим занятием пролетают полтора часа.
— Понятно ли вам обвинение, Тимур Владимирович? — интересуется судья, когда Лис замолкает и возвращается на место.
Она спрашивает у Шестакова первым из всех подсудимых, потому что именно он — организатор. Знаю, что в планы Тима вообще нормальное общение с Поздняковой не входило, но он дал обещание. Интересно, выполнит, или нет? Все присутствующие уставились на него в ожидании.
— Понятно, — хмуро и нехотя отзывается он, наконец. В отличие от уверенного и твёрдого голоса Лиса, его голос другой — хрипловатый, опасный, без лишних слов обозначающий недовольство. — Мне непонятно другое: почему всё это вменяют именно мне при отсутствии доказательств? Поэтому вину в полном объёме не признаю́.
— Оценку доказательствам будет давать суд, а не вы, — комментирует Позднякова и, соблюдая порядок, интересуется мнением остальных подсудимых.
Они, копируя манеру Тима, дают тот же ответ, косвенно подтверждая главенствующую роль Шестакова. Тем не менее их судьба меня мало волнует. Я ведь только своего подзащитного на свободу вытащить обещала. И когда Позднякова объявляет перерыв до завтра, Тимур, прощаясь со мной, бросает:
— Зайди сегодня — есть разговор.
И хотя я не планировала посещение изолятора, понимаю, что отвертеться не удастся. Нутром чую — то недовольство, что готово вскоре политься у Шестакова из ушей, лучше принять на себя, чем расхлёбывать результат, если он выместит злость на ком-нибудь другом. Поэтому, прежде чем приставы выведут моего подзащитного из зала, коротко обещаю:
