И да, я будто со стороны наблюдала за собой. Вальсировала среди всего этого безумства, лишь изредка задевая детали интерьера и хихикая, когда это было неизбежно. Будто предавалась танцу с живым человеком, а не с заколдованным помещением. И как бы странно это сейчас не прозвучало, но в некоторых моментах я была уверенна, что это мой кавалер дотронулся до меня, хотя по этикету он должен держать руки в некоторой отдаленности от моего тела.

В затуманенном магией рассудке я будто видела некий образ мужчины предо мной. Он был настолько очарователен, что заставил мое сердце учащенно трепыхаться в груди. Он улыбался мне, и я знала, что еще никому в этом мире он не дарил столь искреннего своего жеста. И самое безрассудное в этом было то, что я сама была очарована им! И будто мы были знакомы вечность, а не эти считанные секунды в этом космической приключении.

— Что вы тут делаете?! — раздался раздраженный, но с толикой испуга крик Француа.

Иллюзия танца пропала в тот же миг, заставив меня вздрогнуть. От неожиданности резко ступила назад, ударившись спиной о шкаф, из которого тут же попадали сосуды со странными жидкостями. Надо было так случиться, что самая большая бутыль, как назло, стоявшая над моей головой, тут же спикировала вниз. И как итог — звон в ушах и дикая боль, заставившие мое сознание тут же отключиться.

Резкая боль пронзила виски, заставив поморщиться. Сознание возвращалось мучительно медленно, словно продираясь сквозь густой туман. Тошнота подкатывала к горлу, и я, не открывая глаз, инстинктивно потянулась рукой к источнику липкого ощущения на голове. Пальцы тотчас наткнулись на полотенце, которое успело прилично пропитаться кровью.

— Лучше не трогай, — голос, резкий и напряженный, словно натянутая струна, заставил меня вздрогнуть.

Я приоткрыла глаза. Мир вокруг был расплывчатым, словно акварельный рисунок, размытый дождем. Я видела лишь смутный силуэт, мечущийся туда-сюда на фоне массивного стола. Бордовый цвет костюма, однако, был безошибочным. Франсуа. Мой наниматель.

Он резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену. В его голосе сквозило неприкрытое раздражение, граничащее с яростью.

— Вот что ты забыла в той комнате, а?! Я же четко дал указания идти к себе! — выпалил Француа.

Голова раскалывалась, и каждое слово отдавалось болезненным эхом. Я попыталась сесть, но тело отозвалось протестом.

— Я… я потерялась, — прошептала я и заелозила телом, пытаясь найти более удобное положение.

Франсуа издал короткий, нервный смешок.

— Потерялась! Господи ты боже мой! У тебя талант видимо делать все не так, как надо!

Внезапное озарение, словно молния, пронзило мой разум, принеся с собой решение, которое казалось одновременно дерзким и жизненно важным. В голове прозвучал голос, будто бы из другого мира, напомнивший о суровой правде.

«Надо обработать рану, иначе будет заражение», — медленно всплыли из потока мыслей чьи-то слова.

С трудом поднялась, чем вызвала у Франсуа неподдельное изумление. Мои шаги были медленными, но целеустремленными, направленными к стакану, из которого он только что пил. На дне оставалось совсем немного жидкости, но этого было достаточно для моей задумки.

Смахнув влажную тряпку со лба, я решительно опрокинула стакан на себя. Острый, жгучий удар по глазам, усиление боли до такой степени, что перед внутренним взором замелькали яркие вспышки, но в этот момент я была абсолютно уверена в правильности своих действий. Это было необходимо.

— Что ты делаешь?! — взревел Франсуа голосом, полным недоумения и гнева.

— Обеззараживаю рану, — спокойно ответила я, сама удивляясь своей невозмутимости.

— Манговым гереем? — продолжал орать мужчина, на что я спокойно ответила:

— Да.

Постепенно жжение начало утихать, уступая место приятному ощущению тепла и расслабленности. Я отступила на шаг и снова осела в кресле. Жидкость все еще стекала по моим волосам, но я знала, что кожаное кресло не пострадает — его можно будет легко очистить позже, с помощью волшебства.

Внезапный стук в дверь нарушил установившуюся в кабинете тишину. Я удивилась: за всю эту неделю, проведенную здесь, никто ни разу не проявил такого уважительного отношения ко мне или к кому-либо из нас. В дверном проеме показалась аккуратно причесанная голова молодого человека с загорелой кожей и приятным, мелодичным акцентом.

— Сэр, месье Жуль изъявил желание выселиться сегодня днем.

Француа смерил его убийственным взглядом, а потом посмотрел на меня и все же ответил.

— Мы отчаливаем через полчаса. Этот кретин что не мог раньше сообщить о своем решении, будь он не ладен?! — а потом взял себя в руки и ответил торчащей в дверном проеме голове, — через пару минут буду, — этого было достаточно, чтоб голова исчезла.

И тут меня осенило! Это кто-то еще из обслуживающего персонала! Француа нанял кого-то еще кроме меня в этот треклятый отель! Какая щедрость! Неужели у меня будет возможность хоть с кем-то поговорить, с тем, кто поймет меня и разделит мое негодование по поводу местной организации труда и разделит горечь моего пребывания здесь из-за отсутствия дома.

— Сможешь дойти до своей комнаты? — проскрежетал метрдотель.

Ну конечно могу! Я ж поэтому сюда и вернулась, чтоб сказать, что смогу сама дойти.

— Безусловно, дайте мне лишь пару минут и карту, — пошутила я, довольная тем, как смогла выразить свою мысль.

— Смешно, — усмехнулся он. — Но разумно. Слушай и запоминай. Выйдешь отсюда, повернешь направо, пройдешь до конца коридора, потом налево, пройдешь до первого поворота, затем поверни направо. Дойдешь до кухни, там обойдешь раздаточные, кондитерку, холл, сверни направо, пройти прямо до лестницы и поднимись на второй этаж.

Француа странно улыбнулся и вышел, прикрыв дверь.

Я же продолжила полулежать, ожидая того момента, когда боль поутихнет до стадии «все, можно идти». Я пыталась вспомнить все произошедшее со мной до этого момента. То как я оказалась на улице в Страгоне, то, как прожила несколько недель в приюте и в конце концов проработала тут четверть месяца. Все мои мысли лаконично выкладывались в моей голове, словно я листала некую картотеку, которую кропотливо разложил некий перфекционист. Мне явно понравилось то, как теперь красиво и убрано там было.

И более всего мне нравилось то, что произошло с моей душой. Я будто вновь начала обретать саму себя. Не было уже той потерянной девочки с амнезией и незнанием куда себя деть. Я словно прозрела, вспомнила то, чего была лишена. Нет, я не говорю про воспоминания, и них все также были большие провалы, а про то, что я вдруг вспомнила, что я любила жизнь и хотела всегда чего-то большего. Из меня выветрилась неуверенность и появилась некая осознанность в дальнейших действиях.

— Что ж, пора, — сказала я сама себе и открыла глаза.

Потрогав лоб, убедилась, что кровь перестала течь. И повертев голову я убедилась, что в состоянии даже встать.

Первое, что искали и вполне удачно нашли мои глаза — зеркало. Оно стояла на тумбе у окна. Из него на меня взглянула жуткого вида дева в крови и слипшимися волосами. На лбу была глубокая рана, начинавшаяся с середины лба и заканчивающаяся на левой брови — траектория падения бутылки весьма очевидна. Глаза были впалыми в череп, с очаровательными синяками под ними. Губы обветрились. И вообще, если оценивать меня всю, то я знатно поправилась. Неудивительно, ведь я питалась три раза в день какой-то сомнительного вида кашей, что обнаруживала у себя под дверью в разное время суток, но ориентировочно завтрака, обеда и ужина. Иногда рядом с ней в тарелки оказывался кусок хлеба, а один раз даже не доеденный кусок курицы — в любом случае, этого было больше, чем в приюте у Лейлы.

В целом картина маслом: измученное избитое лицо, но, благо, красивое тело. Остается надеяться, что оно будет последним, чем я пожертвую, чтоб выжить в этом странном мире.