В отличие от меня, Тарун, казалось, совершенно не задумывался о своем положении. Он, привыкший с рождения к дворцовой роскоши и беззаботной жизни, явно не испытывал никакого беспокойства. Мне кажется, ему даже в голову не приходило, что все блага, которыми он так легко пользовался, были результатом титанического труда всего народа. Сейчас он просто сидел, ожидая, когда еда материализуется перед ним на серебряном подносе, словно по волшебству.  И это его безмятежность так контрастировала с моим внутренним смятением, что подчеркивала пропасть между нашим восприятием мира.

Однако вернемся к описанию пещеры. Это было величественное пространство, высеченное самой природой. Камень, словно податливая глина в руках искусного скульптора, был изваян ветром в причудливые формы. В памяти всплыло определение — "эоловые рельефы", названные так в честь древнегреческого бога ветров, Эола. Эти образования, словно застывшие волны, покрывали стены и потолок, создавая ощущение нереальности.

Освещение пещеры было продумано до мелочей. Помимо ламп, мерцающих неровным, но теплым светом, наги использовали природные богатства. Самородки, искусно расставленные в стратегических местах, отражали и преломляли свет, создавая причудливую игру теней в самых темных уголках пещеры. Казалось, что в этих тенях таятся секреты и древние истории.

Атмосферу уюта и загадочности дополняли ткани, из которых была сшита одежда нагов. Развешанные на веревках, они мягко колыхались от легчайшего дуновения ветра, словно живые. Их тонкая, почти невесомая текстура манила прикоснуться, ощутить прохладу на кончиках пальцев. Эти ткани, казалось, были сотканы из самой тьмы и света пещеры, идеально вписываясь в окружающий пейзаж и создавая неповторимую гармонию.

И тут, словно приоткрывая завесу беспамятства, передо мной развернулась сцена из иного бытия.

Я оказалась на шумном рынке, залитом ярким солнечным светом. Легкий ветерок приносил с собой сладкий аромат жасмина, смешанный с тонкими нотками духов, исходящих от дам, спешащих по своим делам. Вокруг царил оживленный гомон — голоса торговцев и покупательниц сливались в единый поток. Женщины, украшенные элегантными шляпками, с увлечением рассматривали ткани, выбирая наряды для грядущего бала.

— Виктория, тебе возьмем вот этот темно-синий муслин, он идеально подойдет к твоим сережкам из сапфиров, — донесся до меня голос, знакомый до боли. Затем, уже тише, почти про себя, женщина добавила: — Главное, чтоб ты не испортила все своими выходками, — пробубнила женщина себе под нос, но я услышала ее слова и во мне вскипел гнев.

Мне не доверяли! И это лишь потому, что я видела больше, чем эти смертные! Да как она, моя родная мать, смеет сомневаться во мне!? Я ведь всего лишь хотела сказать всем правду!

Мои мысли, погруженные в лабиринты памяти, были внезапно и грубо вырваны из плена. Резкий стук деревянной тарелки, с силой поставленной на стол, вернул меня в реальность. Женщина, стоявшая передо мной, выглядела как типичная старушка — сгорбленная, с седыми волосами. Но стоит отметить — по ее удару тарелкой о столешницу не стоит делать преждевременных выводов: не удивлюсь, если она этой посудой сможет отправить на тот свет не одного врага.

— Я не знаю, кто вы, поэтому не буду ходить вокруг да около: мы вам не рады.

Я не знала, что ответить, все еще отчасти пребывая в своем загадочном и туманном прошлом. В Страгоне меня тоже не стразу приняли с распростертыми объятьями, однако и говорили мне этого в лицо.

Спас меня Тарун, взяв ситуацию в свои руки.

— Мы пришли с миром, и даже с некой помощью в обмен на жилье и еду.

— Не знаю, что вы пообещали Вию и другим, но мне лишние рты здесь ни к чему.

— Скажем так, мы будем изюминкой программы, когда дело дойдет до решающей битвы, — загадочно изрек Тарун, красиво взмахнув рукой.

— Да хоть курагой, мне плевать. Ваш род побил большинство моей семьи, даже не думай, что я так легко это прощаю, — сверкнула она взглядом, полным ненависти. — Чтоб на рассвете здесь вас не было, — с этими словами старушка ушла кормить своих соплеменников.

Передо мной открылся мир нагов. Признаюсь, зрелище это было поистине завораживающим. Я, существо без корней, чья память — лишь обрывки мгновений, старалась впитывать происходящее с искренним любопытством, но без излишней суеты. Одно могу сказать точно: это место так разительно отличалось от Страгона и оказалось средоточием самых немыслимых противоречий.

Первое, что я увидела, помимо живущего в нем населения, хвосты которых меня все еще буквально поражали одним своим видом, это была сплоченность. Каждый из нагов, казалось, занимал свое, строго определенное место, и среди них не было ни одного, кто бы просто бездействовал. В нашем же Страгоне большинство обитателей влачили жалкое существование, лишенные крова и работы. Лишь ледяное дыхание ветра, грозящее смертью, заставляло их двигаться, словно призраков. Здесь же даже самые юные были вовлечены в трудовые будни. Их было немного, но даже малыш, которому, казалось, едва исполнилось четыре года, сосредоточенно отделял зерна от плевел.

Второе, что приковало мой взгляд, — это женщины. До этого момента мы держались на почтительном расстоянии, и я не могла рассмотреть их в полной мере. Впрочем, тогда на повестке дня стояли вопросы куда более насущные. Теперь же, когда мы оказались в непосредственной близости, их облик предстал передо мной во всей красе.

Как только мы оказались у самого входа в пещеру, мой слух уловил внезапный, пронзительный крик:

— Олафур?!

На миг меня охватило прежнее, такое желанное чувство надежды на встречу двух любящих сердец. Но реальность оказалась куда более жестокой. Вместо трогательного воссоединения, я увидела, как в мужчину, словно молния, летит тарелка. Она с оглушительным звоном разбилась о каменную стену грота, едва не задев его лицо. И тут же, словно пробудившись от спячки, женщина-наг, с яростью, присущей настоящим воинам, высвободила свои изогнутые мечи-полумесяцы и с боевым кличем бросилась на Олафура.

— Стой, Надин! — отчаянно крикнул недавний узник подземелий, каким-то чудом увернувшись от смертоносного клинка.

— Предатель! — вторя ему, но уже с неистовой злобой, возопила женщина-воин, вновь бросаясь в атаку.

Ее наряд, сотканный из струящихся полотен небесно-голубого цвета, казался мне живым. При каждом ее движении, словно вторя ритму боя, мелодично трещали вплетенные в ткань железные пластины — крошечные, но явно не бесполезные щиты, призванные отражать удары.

Волосы женщины-нагини, заплетенные в две массивные косы, украшенные острыми, сверкающими элементами, хлестали воздух с такой силой, что я едва успела увернуться от их стремительного полета. К счастью, рефлексы Таруна оказались на высоте — он молниеносно оттолкнул меня к стене, подальше от этой бушующей стихии, развернувшейся прямо передо мной.

— Я все объясню, — увернувшись от очередного выпада и взяв в руки метлу, защищался Олафур.

— Как ты посмел вернуться сюда?! — крик, полный обжигающей ярости, вырвался из груди женщины. Ее некогда прекрасные черты исказились гримасой гнева, словно сама красота отринула ее в этот момент.

— Я вернулся к тебе, милая, — объяснялся мужчина между ее выпадами.

Внутри нагини бушевала буря. Я чувствовала, что, если бы этот заросший, но почему-то вызывающий уважение своей сдержанностью мужчина, решил перейти в наступление, это стало бы настоящей бойней. Но Олафур, несмотря на свой звериный облик — заросший, как обезьяна, с хвостом, извивающимся словно у змеи — вел себя с поразительной выдержкой.

— Ты предал нас! Предал нас всех! — продолжала орать нагагиня, пытаясь достать клинком извивающегося ужом Олафура.

— Да прекрати ты, Надин! — легонько отшвырнув ее, пытался утихомирить Олафур. — Хватит!

Меня поразило то, как буднично смотрели на все творившееся здесь безобразие остальные жители поселения. Они словно и не замечали развернувшегося передо мной скандала и продолжали выполнять свою работу: кто-то шил, кто-то вязал, кто-то чистил рис, одна женщина перебирала просо. Среди мужской половины тоже кипела работа: пожилой мужчина методично разделывал пойманную рыбу, а другой, сгорбившись, подбрасывал дрова в печь, разжигая огонь.