Неделя, проведенная в этом лагере, превратилась в калейдоскоп обрывочных воспоминаний, которые лишь запутывали и без того измученный разум. Вспышки прошлой жизни накрывали меня волнами, каждая из которых противоречила предыдущей. То я видела себя в роскошных бальных платьях, кружащейся в вихре вальса под звуки оркестра, окруженной блеском и великолепием. То передо мной возникали белые, стерильные стены, наполненные стонами и болью.

Женщины в строгих, облегающих костюмах, словно бездушные куклы, диктовали каждый мой шаг, лишая воли и индивидуальности. Воспоминания об этом месте были настолько мучительными, что я старалась отгородиться от них, но тщетно.

Каждый раз, когда они возвращались, глаза застилала пелена слез, а сердце сжималось от невыносимой тоски. Я чувствовала себя сломанной, потерянной, заброшенной в этот мир без компаса и карты. Кто я? Что со мной произошло? И как мне выжить в этом кошмаре? Эти вопросы эхом отдавались в моей голове, не находя ответа.

Сама не заметила, как резко стемнело (что было весьма свойственно для данного региона). И вот в тишине, где только отдаленно раздавались голоса диких зверей и птиц с насекомыми, я услышала какие-то несвойственные джунглям звуки. Словно издали кто-то шаркал. Я было подумала, что послышалась, но нет, это был не единичный случай, а массовый.

Прижалась к огромному дереву пытаясь слиться с ним воедино, благо платье горничной, что я все еще носила, было темного цвета. И вовремя. Я не видела их лиц, но успела заметить, что все были в шлемах и доспехах, что как раз-таки выдавали их присутствие в лесу, ритмично звеня в такт ползанию. Королевские стражи!

Меня окатило волной удушливого страха. Хотелось крикнуть, чтобы хоть как-то предупредить повстанцев, но понимание, что этим поступком сама себе подпишу смертный приговор, заставило меня остановиться. И да, я просто трусливо спряталась.

Шум в лагере говорил о том, что веселье все еще в самом разгаре и навряд ли звон обмундирования солдат долетел бы до их ушей, тем более некоторые были немного, да пьяны.

«Что мне делать? Как поступить?» — задавалась я вопросами, пока не услышала их приглушенные голоса.

— Капитан, — обратился один наг к другому, — сейчас самое время напасть. — Они не ожидают удара. Мы можем этим воспользоваться.

— Нет, — грубо ответили ему, — был приказ ждать знака. А если его не поступит, то лучше дождаться, когда все заснут и перерезать всем глотки.

Мой измученный мозг пытался переварить информацию. Знак? И кто должен его дать? Если бы он поступал от командования, то скорее всего прозвучал бы как приказ, однако они все смотрели в сторону пещеры. Значит ли это, что среди повстанцев есть предатель? Хотелось бы наивно отбросить эту мысль, но как на зло, она глубоко засело в подкорку моего сознания.

Нервы были натянуты до предела, казалось, еще немного, и я просто рассыплюсь на мелкие кусочки. В этом водовороте отчаяния, когда мир вокруг сузился до одной точки боли, я инстинктивно протянула руку, ища опору. Мои пальцы, дрожащие от напряжения, коснулись чего-то неожиданно мягкого, совсем не похожего на привычную шершавую кору дерева. Это было крошечное существо, детеныш обезьяны, такой маленький, что целиком уместился в моей ладони. Вероятно, он потерялся, отбился от матери и в своем испуге нашел единственное, что показалось ему безопасным — укромную расщелину в стволе.

Взгляд мой, полный отчаянной надежды, замер на его мордочке, когда внезапно я ощутила, как что-то необъяснимое происходит со мной. Из моих ладоней, словно из невидимого источника, начала струиться субстанция, окутывая крошечное тельце обезьянки в подобие кокона. Наши глаза встретились, и в этом молчаливом взгляде было больше понимания, чем в любых словах. Мы были словно два сообщника, связанные тайной. Я изо всех сил пыталась передать ему свои страхи, свою мольбу — предупредить моих друзей об угрозе, что затаилась в тени. И, к моему изумлению, детеныш, казалось, понимал, кивая мне в ответ.

Когда странное свечение рассеялось, малыш ловко спрыгнул с моих рук и, словно стрела, помчался к лагерю. Он мелькал среди крон деревьев, опережая даже стремительных солдат. А я осталась стоять в своем укрытии, пораженная тем, что только что, каким-то неведомым образом, возложила на это крошечное существо миссию спасения. Спасения целого лагеря мятежников, что за короткое время стали мне друзьями.

Не было ли это безумием? Но мой разум, лишенный других идей, не предлагал ничего лучшего. Любое мое движение — крик, бег, даже попытка подать сигнал светом (хотя, где бы я его взяла, разве что украсть у одного из стражников, что само по себе было абсурдно и вызывало лишь горький смех) — выдало бы мое местоположение.

Среди отдаленно слышных ликующих возгласов и свиста детей, воздух наполнился неисчислимым роем светлячков, словно из невидимого источника хлынул поток мерцающих огоньков. Это было зрелище поистине завораживающее, невиданное мною прежде.

Это чудо, как бы я ни хотела верить в иное, было предвестником нашей гибели. Увы, но именно оно стало кульминацией нашего праздника. За этим волшебством скрывалась зловещая правда, та самая весть, о которой предупреждали те двое, что незваными пришли под покровом ночи.

Он был настолько необычен, настолько выделялся из всего, что я видела раньше, что отрицать его очевидность было невозможно. И я знала, что кто-то намеренно вызвал его, предав своих товарищей врагам.

Перед моими глазами пронеслись лица тех, с кем я делила еду и кров, кто стал мне близок за прошедшую неделю. Вот Надин, с ее добрыми глазами, и Манифик, всегда готовый прийти на помощь. Вот немного дикая Маджента, чья неразделенная любовь к Вию была печальной историей, рассказанной мне дочерью Надин во время наших утренних прогулок по полям. В памяти всплыл образ молодого, светловолосого Стефано, единственного, кто искренне благодарил меня за еду. Даже хмурый, коренастый Огон предстал передо мной как близкий человек. Столько душ, столько нагов, которые не заслужили такой участи, падут от рук предателя. И я, бессильная, не смогу их спасти.

От одной этой мысли по моим щекам покатились горькие слезы.

Однако ситуация вскоре в корне изменилась. Я услышала странную возню в лагере. «Какого дьявола?», «Что это?», «Да отпусти же ты меня, зверюга!», «Мне кажется он что-то пытается сказать», «Не может быть!» «К оружию!»

Я не могла с точностью определить кому именно принадлежат эти голоса, но была безумно рада всеобщему пробуждению.

Худшие мои опасения сбылись. Разразилась жестокая, беспощадная битва. Воздух наполнился какофонией звуков: лязг металла, хриплые стоны раненых, отрывистые команды, отдаваемые в пылу сражения. Вдалеке вспыхнуло пламя, окрашивая небо багровым заревом и обжигая мои нервы.

Я застыла в нерешительности, парализованная страхом. Что делать? Как поступить? Я не воин, мои навыки бесполезны в бою. Скорее, я стану обузой, помехой под ногами, точнее, под хвостами этих храбрых воинов. Но и оставаться здесь, в укрытии, было невыносимо. Трусость, эта мерзкая тень, всегда преследовала меня, но сейчас я не могла позволить ей взять верх.

Собрав всю свою волю в один тугой комок, я решительно направилась к лагерю. Я не знала, чем смогу помочь, но сидеть сложа руки, пока мои друзья сражаются и умирают, было выше моих сил.

Я неслась вперед, словно за мной гналась сама смерть, но истинным двигателем моего бега был не отважный порыв, а леденящий душу страх. Страх того, что малейшая пауза, мимолетное замедление, даст мне время опомниться, и тогда решимость, столь хрупкая, как тонкий лед, треснет, оставив меня парализованной ужасом.

Лес, казалось, сжимался вокруг, его густые кроны редели, уступая место пробивающемуся сквозь них свету. Этот свет исходил не от солнца, а от мерцающих факелов, освещавших вход в пещеру. И вот, когда я наконец вырвалась из объятий деревьев, передо мной предстала картина, которую я, в глубине души, уже предчувствовала. Резня. Кровавые следы, словно зловещие реки, растекались по земле, а тела, навсегда застывшие в предсмертных позах, лежали там, где их застала погибель.