Андрей смотрел в наглые зеленые глаза Мурзика, слушая этот бесконечный одноклеточный поток мыслей о еде и ласке, и ему стало смешно. Смешно и грустно одновременно. Он потерпел полное фиаско.

Действие заклинания закончилось так же внезапно, как и началось. В голове снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь обычным кошачьим «мяу».

Он встал. Посмотрел на бардак на кухне, на непробиваемую дверь в комнату дочери, на кота, который постоянно требовал еды, и почувствовал, как усталость наваливается на него свинцовым одеялом.

Андрей не мог больше здесь находиться.

— Все, Кира! — крикнул он, перекрывая музыку. — Собирайся! Мы уходим!

— Куда?! — донеслось из-за двери.

— Пить кофе! — рявкнул он. — Мне срочно нужен кофе. Где-нибудь, где тихо. И где нет котов, думающих о рыбе.

Это было начало их самой громкой ссоры. Ссоры, которая выплеснется на улицы и, по воле судьбы, приведет их на порог единственного места в городе, где им смогут помочь. Но в тот момент Андрей об этом еще не знал. Он просто хотел кофе.

После ухода Изольды Арнольдовны в воздухе еще долго витал невидимый холодок. Кондитерская, обычно пахнущая ванилью и карамелью, теперь хранила резкий запах мороза, словно духи Изольды были сделаны из гнева. Даже уютные фонарики под потолком, казалось, светили чуть тусклее.

Алина даже открыла дверь, чтобы впустить в кондитерскую немного свежего осеннего воздуха и прогнать остатки ледяного напряжения. Борис, оскорбленный до глубины души эпитетом «сельскохозяйственное животное», демонстративно отвернулся к стене и делал вид, что спит.

Тишину, которая медленно возвращалась в кондитерскую, разорвал яростный звон колокольчика. Он забился так, словно в него попала молния. Дверь распахнулась, и в магазинчик буквально ввалились два человека, окутанные аурой ссоры.

Первым был мужчина лет под сорок, с взъерошенными волосами и отчаянием в глазах. За ним, словно тень, следовала девушка-подросток. Она была с ног до головы одета в черное: тяжелые ботинки, рваные джинсы, балахон с изображением черепа. На запястьях у нее было столько кожаных браслетов и металлических цепей, что они тихо звенели при каждом ее гневном жесте. Ее лицо было бледным под слоем белой пудры, а глаза густо обведены черным карандашом, что делало ее похожей на рассерженную панду.

— Я просто не понимаю, что я делаю не так! — воскликнул мужчина, всплеснув руками. Он, казалось, обращался не к дочери, а ко всему миру. — Я работаю на двух работах, чтобы у тебя все было!

— Мне не нужны твое «все»! — отрезала девушка, и ее голос прозвенел, как разбитое стекло. — Я просто хочу, чтобы ты меня не трогал!

— Не трогал?! Кира, ты моя дочь! Я не могу тебя «не трогать»! Твоя учительница по рунологии вчера прислала мне магическую весточку! Снова прогул!

— Эта рунология — бред для тупых магов! Мне это неинтересно!

— А что тебе интересно?! Ходить в этом... траурном наряде и слушать свою ужасную музыку, от которой дохнут комнатные растения?!

— Это не траурный наряд, это стиль! И музыка у меня отличная! Ты просто ничего не понимаешь!

Они стояли посреди кондитерской, не замечая ни Алины, ни витрины с пирожными, ни даже укоризненно хрюкнувшего Бориса. Они были в своем собственном мире, полном боли и непонимания.

Алина поняла, что спорить с ними или пытаться их урезонить — бесполезно. Нужно было действовать иначе. Она взяла две самые большие кружки, какие у нее были, и громко поставила их на прилавок. Звук керамики о дерево заставил обоих спорщиков на мгновение замолчать и обернуться.

— Так, — решительно сказала Алина, глядя то на отца, то на дочь. — Объявляю перемирие. На пятнадцать минут. У меня есть специальное средство для таких случаев.

Она достала большую банку с какао-порошком, пахнущим шоколадом и орехами.

— Это «Остывающее какао», — пояснила она, насыпая порошок в кружки. — Оно обладает уникальным свойством: его невозможно пить, пока вы кричите друг на друга. Правила простые: вы садитесь в разные концы зала и молча пьете. Слова можно будет сказать потом, когда кружки опустеют.

Отец, Андрей, как прочла Алина на бейджике его рабочей куртки, выглядел ошеломленным. Кира смерила ее презрительным взглядом, но любопытство, кажется, взяло верх.

Алина залила какао горячим молоком, сверху бросила по горсти крошечных зефирок и протянула кружки.

— Вы — за столик у окна, — скомандовала она Андрею. — А вы, юная леди, — сюда, на стул у прилавка.

К ее удивлению, они подчинились. Андрей устало опустился на стул, а Кира, стараясь сохранить бунтарский вид, устроилась у стойки, отвернувшись от отца.

В магазинчике воцарилась тишина, нарушаемая лишь осторожными глотками. Алина делала вид, что занята пересчетом сахарных жемчужин, но краем глаза наблюдала.

Вот Андрей сделал первый глоток, и напряженные плечи его немного опустились. Его взгляд, до этого мечущийся по кондитерской, наконец сфокусировался на плывущих в кружке зефирках. Он выглядел так, словно не спал несколько суток. Вот Кира, с преувеличенной досадой дуя на пенку, поднесла кружку к губам. Ее воинственно сжатый рот чуть смягчился. Она нехотя сделала еще один глоток, и ее плечи, задранные до ушей, медленно, по миллиметру, поползли вниз.

Сладкий теплый напиток делал свое дело. Он не решал их проблем, но он заставлял их остановиться. Сделать паузу. Выдохнуть. Когда они допили, ссора уже выдохлась, оставив после себя лишь горький осадок неловкости.

Андрей поднялся первым. Он подошел к прилавку, чтобы расплатиться.

— Спасибо, — тихо сказал он, не глядя на Алину. — Простите за... сцену.

Кира тоже встала и, не говоря ни слова, направилась к выходу, но у самой двери она на мгновение обернулась и бросила на Алину быстрый, почти неуловимый взгляд. В нем не было благодарности, но и прежняя враждебность испарилась.

Когда за ними закрылась дверь, Борис наконец поднялся.

— Ну вот, — прохрюкал он, подходя к Алине и требуя свою порцию ласки. — Теперь ты еще и семейный психолог. Хозяйка, тебе нужно брать с них тройную плату: за какао, за моральный ущерб и за аренду поля боя.

Алина рассмеялась и почесала его за ухом. В этот момент колокольчик над дверью звякнул снова, на этот раз тихо и мелодично. На пороге стояла Марья Петровна из библиотеки, держа под мышкой толстую книгу.

— Алиночка, милая, я только на минутку, — прошептала она, оглядываясь, словно шпион. — Забыла сегодня утром взять «Леденцы для тишины». Подростки совсем распоясались.

Но внимание Алины тут же переключилось. Из большой плетеной корзинки, которую Марья Петровна держала в руке, высунулась любопытная розовая мордочка с крошечными черными глазками-бусинками. Это была очаровательная мини-пиг девочка, с бантиком, нелепо привязанным к одному ушку.

— Ой, а это кто у вас? — умилилась Алина.

— А это моя Цветлана, Цветик, — с гордостью сказала Марья Петровна. — Нашла ее совсем крохой, кто-то выбросил. Теперь вот со мной живет. Она очень тихая, не то что некоторые…

В этот момент Борис, который до этого с презрением смотрел на всех посетителей, замер. Он увидел ее. Его уши встали торчком, а хвост-крючок, обычно висевший неподвижно, робко вильнул один раз. Он издал звук, которого Алина никогда раньше не слышала — не ворчание и не хрюканье, а что-то похожее на удивленный вздох.

Цветлана, заметив его, кокетливо хрюкнула и тут же спряталась обратно в корзинку.

Борис, будто во сне, сделал шаг по направлению к библиотекарше, но та уже расплатилась и, помахав Алине, вышла.

Борис остался стоять посреди кондитерской, глядя на закрывшуюся дверь с совершенно глупым и ошарашенным выражением на пятачке.

— Так, — наконец произнес он, приходя в себя и пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. — Чего стоим? Пора работать! Пойду проверю запасы печенья. На всякий случай.

И он, стараясь сохранять невозмутимый вид, удалился под прилавок, хотя Алина заметила, что он еще несколько раз украдкой бросил взгляд на дверь.