И тут ее пронзило воспоминание. Совет Алины. Не про леденцы. Про другое.«Подумайте о своей самой любимой книге».Простой, человеческий совет. Марья Петровна вдруг с кристальной, ошеломляющей ясностью поняла: дело было не в волшебном сахаре. Дело было в этом. В том, что кто-то впервые заговорил с ней не о правилах и формулярах, а о том, что она любит. Кто-то увидел в ней не просто библиотекаршу, а человека. И этот же кто-то, очевидно, увидел в Лизе не серую мышь, а организатора.

Чуть дальше, у окна своей квартиры на втором этаже, стояла госпожа Воронова. Она с ледяным презрением наблюдала за работой, пока не увидела своего сына-подростка. Тот, кто вчера злорадствовал вместе со всеми, теперь стоял в толпе и с неподдельным интересом смотрел, как Андрей и Алекс укрепляют дверной проем. Она вспомнила слова Алины, которые ей пересказал сын после сданного экзамена:«Ты все знаешь, тебе просто нужно поверить в это».И ее пронзила мысль: «Она не продала ему магию. Она подарила ему уверенность». А госпожа Воронова, его мать, в благодарность пришла и бросила ей в лицо обвинения.

Почтальон Иван, закончив свой маршрут, вернулся к кондитерской, словно его тянуло туда невидимой нитью. Он смотрел на эту странную, но эффективную команду и вспоминал дурацкий совет Алины:«спеть хвалебную оду»его левитирующей сумке. Он фыркал, но в тот же день, отчаявшись, попробовал, тихонько пробормотав ей что-то ободряющее. И сумка стала барахлить реже. Не потому что поняла песню, дура железная. А потому что он, Иван, перестал на нее злиться, и его собственное, слабое магическое поле, которое он вкладывал в управление сумкой, стало стабильнее.

Голоса из прошлого, голоса Алины, звучали в головах у многих. И каждый понимал, что ее магия была совсем не в конфетах.

И тогда лед тронулся.

Марья Петровна решительно вышла из толпы. Она не пошла к Алине — для извинений было слишком неловко. Она направилась прямиком к спорящим старушкам, которые как раз устроили перерыв. В руках у нее был большой, дымящийся термос.

— Девочки, — твердо сказала она, обращаясь к Аглае и Ефросинье, словно они были ее ученицами. — Вы тут всех накормите, а сами-то голодные. Я чай принесла. С шиповником. Для сил.

Ее поступок — простой, обыденный, человеческий — сломал невидимую стену. И это стало сигналом.

Какой-то безымянный строитель, куривший в стороне, хмыкнул, бросил окурок, сходил к своей повозке и вернулся с несколькими крепкими досками. Молча положил их рядом с Андреем. Женщина из дома напротив вынесла на тарелке стопку бутербродов с сыром и отдала их Соне.

И самое невероятное. Подросток, тот самый, что несколько дней назад кричал Алине «Наколдуй нам хорошие оценки!», неуклюже подошел к Мише, который пытался выпрямить погнутый стеллаж своим стареньким молотком.

— На, — буркнул он, протягивая свой, новый и тяжелый. — У меня лучше.

Он сунул молоток Мише в руки и, не дожидаясь ответа, быстро растворился в толпе.

Толпа наблюдателей начала медленно, но верно превращаться в толпу участников.

Изольда работала молча, не поднимая головы, отгородившись от всего мира стеной сосредоточенности. Каждое движение мокрой, грязной тряпкой было ударом по ее собственной гордыне. Скрип сажи под ее пальцами был громче любых слов осуждения. Она слышала, как подходят люди, как их становится все больше. Она слышала их удивленные голоса, приглушенный смех, стук принесенных инструментов.

Изольда видела, как город, который она так тщательно пыталась настроить против Алины, теперь, словно вода, просачивающаяся сквозь дамбу, объединяется вокруг нее. И она с холодной, горькой ясностью понимала, что просто отмыть стену — ничтожно мало. Это было личное, почти театральное покаяние, но оно не могло исправить того вреда, который она нанесла, используя свою власть. Она сломала это место не тряпкой, а своим статусом. И чинить его нужно было тем же.

Ее момент настал, когда она увидела, как Андрей, отец той мрачной девочки, с отчаянием пытается выломать обугленную дверную раму стареньким ломом. Инструмент соскальзывал, и рама не поддавалась. Рядом Алина с тревогой смотрела на опасно накренившуюся потолочную балку, которую подпирали какими-то досками.

Изольда опустила тряпку, когда отчетливо осознала, что их энтузиазма, их пирогов и старых молотков было недостаточно. Физической помощи здесь было мало. Нужны были ресурсы. Нужна была организация. Нужна былавласть. И это было то, что у нее все еще оставалось.

Изольда отошла в сторону, в тихий угол переулка, где ее никто не мог побеспокоить. Она достала свой магический коммуникатор и нажала на кнопку вызова.

— Петрович? — начала она, когда кристалл засветился. — Это Изольда Арнольдовна. Мне нужна бригада, грузовик с пиломатериалами и кровельное железо на улицу Тихую, дом пять. Немедленно. Считайте это вашим вкладом в… восстановление городского единства.

Изольда не стала дожидаться ответа и разорвала связь.

Следующий звонок был короче и жестче.

— Заславский. Официальная жалоба на гражданку Соколову отозвана. Более того, вы лично проследите, чтобы все разрешения на восстановительные работы для ее заведения были выданы в течение часа. Если я узнаю о малейшей задержке, мы обсудим целесообразность вашего пребывания на посту.

Третий звонок был адресован мужу.

— Виктор. Я перераспределяю средства из фонда благоустройства на экстренную помощь пострадавшему бизнесу. Конкретно — кондитерской. Подготовь официальное заявление для «Вестника». Город помогает своему жителю, попавшему в беду. Это будет правильно.

С каждым звонком тишина вокруг нее сгущалась. Стук молотков замер. Люди, работавшие неподалеку, остановились и смотрели на нее. Алина, застывшая рядом с Алексом, смотрела на нее с недоверием и изумлением. Алекс же смотрел с новым, сложным выражением, в котором смешались шок и неохотное уважение.

Изольда не извинялась словами. Она извинялась действиями, используя ту самую власть, которой чуть не уничтожила Алину, теперь для ее спасения.

Она убрала коммуникатор. Ее работа с тряпкой была окончена.

Не прошло и получаса, как в переулок, тяжело урча, въехал большой грузовик с логотипом гильдии строителей. Из него выпрыгнули суровые рабочие в касках, двигаясь быстро и профессионально.

Изольда не ушла. Она подошла к бригадиру, коренастому мужчине с густыми усами.

— Так, — сказала она, и в ее голосе не было и тени сомнения. — Раму — убрать. Балку — укрепить. Начинайте.

Изольда больше не была кающейся грешницей с тряпкой. Она снова была первой леди. Организатором и командиром. И сейчас она командовала армией, которая пришла не разрушать, а строить. Она возвращала свой самый большой долг.

К полудню переулок превратился в гудящий муравейник. Стук молотков профессиональных строителей смешивался с неуверенными, но полными энтузиазма ударами добровольцев. Из старенького немагического проигрывателя, который притащил Алекс, лилась бодрая музыка, задавая ритм этой хаотичной, но удивительно слаженной работе.

В эпицентре этого вихря, у импровизированного стола, командовали парадом Аглая Петровна и Ефросинья Никитична. Их вековая вражда трансформировалась в ожесточенное соревнование по гостеприимству.

— Кому добавки чая?! — громогласно вопрошала Аглая Петровна. — Налетай, пока горячий! Мой крепче заварен!

— Зато в моем пироге душа есть, а не только яблоки! — парировала Ефросинья Никитична, протягивая кусок уставшему строителю. — Ешь, милок, сил набирайся!

Они работали с эффективностью двух генералов, и никто не смел им перечить.

В тихом уголке, в стороне от пыли и шума, Кира, ссутулившись над большим листом бумаги, творила свое собственное маленькое чудо. Она рисовала эскиз для новой вывески. Это была не прежняя легкомысленная вязь. Из-под ее карандаша рождались стильные, почти готические буквы, сплетающиеся в изящные завитки, которые напоминали то ли дым от благовоний, то ли терновые ветви, усыпанные крошечными цветами. Когда она закончила, то протянула эскиз Алине, внутренне сжавшись, ожидая реакции.