В один из таких тихих послеобеденных часов, когда в магазинчике не было ни души, в открытую форточку влетела маленькая изящная птичка. Она была сделана из белоснежной пергаментной бумаги, а ее крылья пахли дорогой лавандой. Птичка сделала элегантный круг под потолком и плавно опустилась на прилавок прямо перед Алиной.

Это была магическая весточка от ее матери.

Сердце Алины радостно екнуло. Может быть, они наконец... поняли? Может, до них дошли слухи об успехе Хэллоуина, и они решили ее поздравить? Она с нетерпением коснулась бумажного крылышка.

Птичка тут же развернулась в идеально ровный лист пергамента. Текст, выведенный безупречным каллиграфическим почерком ее матери, был холоден, как зимнее стекло.

«Моя дорогая Алиночка,

Мы надеемся, ты закончила играться в свою маленькую лавочку. Твоя затянувшаяся «самостоятельная жизнь» была весьма поучительным, но, признаемся, утомительным для всех экспериментом. Пора возвращаться в реальный мир.

Отец договорился о прекрасной возможности для тебя. Тебя ждут на стажировке в Министерстве Магического Этикета, в отделе протокольных ритуалов. Это престижно, респектабельно и, что самое главное, соответствует нашему статусу.

Мы ожидаем тебя дома к концу месяца. Твоя комната готова. Не заставляй нас краснеть за тебя еще дольше.

С любовью,Мама».

Когда Алина дочитала последнюю строчку, пергаментная птичка вспыхнула фиолетовым огнем и с тихим шипением рассыпалась в горстку блестящей, пахнущей лавандой пыли. Никакого мусора. Всегда безупречно. Даже в своих ультиматумах.

Алина села на стул. Яркий, уютный магазинчик вдруг показался ей картонной декорацией. Все ее успехи, вся ее радость — все это было просто «игрой». «Экспериментом». Она почувствовала себя маленькой девочкой, которой только что строго отчитали за испачканное платье. В горле стоял ком.

В этот момент звякнул колокольчик, и в магазин вошел Алекс. Он пришел за своей обычной порцией черного кофе.

— Что случилось? — спросил он почти сразу, еще не дойдя до прилавка. — Борис съел весь «Шоколад для смелости» и теперь требует свержения мэра?

Он пытался шутить, но его взгляд был серьезным и внимательным. Он видел все.

— Хуже, — тихо ответила Алина, пытаясь смахнуть с прилавка блестящую пыль. — Письмо от родителей.

Она попыталась улыбнуться, но губы ее дрожали.

Алекс подошел ближе и заметил остатки пергаментной магии на столешнице.

— Дай угадаю, — сказал он своим обычным ровным тоном. — Не письмо с поздравлениями и восхищением твоим предпринимательским талантом.

Алина горько усмехнулась и отрицательно покачала головой.

— Родители... они хотят, чтобы я вернулась, — ее голос сорвался. — Они называют это... «игрой». Все, что я здесь построила. Для них это просто детская забава, которая затянулась. Они нашли мне «престижное» место в Министерстве Этикета.

Алина спрятала лицо в ладонях, почувствовав себя до невозможности глупой. Зачем она вообще пыталась что-то им доказать?

Борясь с поступающими слезами, Алина ожидала, что Алекс скажет что-то вроде «Просто не обращай внимания» или «Забудь о них». Но вместо этого, Алекс молча обошел прилавок, взял стул, поставил его рядом с ней и сел.

— Они не правы, — сказал он твердо.

Алина подняла на него покрасневшие глаза и шмыгнула носом.

— Это не игра, Алина, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был серьезным и уверенным. — Я видел, как ты работаешь, видел, как уходят отсюда люди, как порадовал детей Хэллоуин. Я видел, как ты заставила улыбнуться даже мэра. То, что ты делаешь здесь, — гораздо реальнее и важнее, чем все их протокольные ритуалы в министерстве.

Он неуклюже протянул руку и коснулся ее плеча. Прикосновение было легким, почти невесомым, но в нем чувствовалось столько поддержки, что ком в горле Алины начал таять.

— Твой магазинчик, — он обвел взглядом ее маленькое, уютное королевство, — от него больше настоящей пользы, чем от всего Министерства Магии. Просто... они этого не видят. Но это не значит, что этого нет.

Алина смотрела на Алекса, на этого хмурого, саркастичного программиста, который вопреки своим принципам верил в ее магию. И слезы, которые упали ей на щеку, были уже не от обиды, а от благодарности.

— Спасибо, Алекс, — прошептала Алина.

— Не за что, — так же тихо ответил он, не убирая руки с ее плеча.

Письмо от матери было ядом замедленного действия. Оно не убило сразу, а впиталось в кровь, и теперь, несколько дней спустя, Алина чувствовала его холодное, парализующее действие. Она пыталась работать, улыбаться заглянувшим посетителям, но энтузиазм угас. Ее маленький мирок, который казался ей таким настоящим, подернулся дымкой сомнений. Может, это и правда была просто игра?

В один из таких тихих послеобеденных часов, когда за окном лениво падал снег, магический кристалл связи на ее столе мягко зазвонил. Это был особый звон, настроенный только на один канал — на ее семью.

Сердце Алины ухнуло в пятки. Она знала, что молчание не могло длиться вечно. Сделав глубокий вдох, она коснулась кристалла.

Воздух над столом замерцал и уплотнился, формируя безупречное, парящее в воздухе изображение ее матери, Елизаветы Павловны. Идеальная укладка, жемчужные серьги, строгое шелковое платье. Она сидела в их столичной гостиной, и за ее спиной виднелся край картины известного магического импрессиониста.

— Алина. Наконец-то, — голос матери был ровным и холодным, как лед на Хрустальных озерах. — Я уж думала, твой коммуникатор сломался.

— Мама, привет, — пролепетала Алина, чувствуя себя так, словно ее вызвали к директору Академии. — Я была занята.

— Занята? Продажей своих кексов? — в голосе матери не было вопроса, только констатация абсурда. Она сделала маленький, изящный глоток из фарфоровой чашки. — Вчера я встречалась с графиней Волконской. Она спрашивала о тебе.

Алина молчала. Она знала этот прием.

— Ты представляешь, что мне пришлось ей ответить, Алина? — продолжила мать, и ее голос стал еще холоднее. — Ее дочь, Катерина, только что получила младшую степень по стихийной дипломатии. А я… я была вынуждена пролепетать что-то невнятное о том, что моя дочь… — она на мгновение запнулась, словно само слово было ей отвратительно, — …торгует булочками в провинции.

Слово «булочками» прозвучало, как приговор.

— Мама, у меня свой бизнес, — попыталась возразить Алина. — Люди приходят ко мне, им нравится…

— Не смеши меня, — прервала ее мать. — Это не бизнес, это блажь. И она затянулась. Твой отец… он использовал свои старые связи, чтобы договориться о месте для тебя в Министерстве. Он унизился, Алина! Он просил за тебя у людей, с которыми не разговаривал годами! А ты просто игнорируешь его усилия, его жертву, ради этой… пекарни.

— Но я не просила его об этом! Я счастлива здесь! — выкрикнула Алина, и слезы обиды обожгли ей глаза.

— Счастлива? — мать произнесла это слово с таким презрением, будто оно было синонимом слабоумия. — Счастье — это когда ты занимаешь достойное место в обществе. Когда твоя семья гордится тобой. Когда у тебя есть будущее, а не только сегодняшний день. Это не счастье, Алина, это эскапизм. Побег от реальности.

Она поставила чашку и посмотрела на дочь в упор своим пронзительным, немигающим взглядом.

— Я не буду больше писать тебе писем. Я говорю это в последний раз. Мы ждем тебя дома к концу месяца, Алина. Место в Министерстве не будет ждать вечно. Не совершай ошибку, о которой будешь жалеть всю свою жизнь.

Изображение погасло так же внезапно, как и появилось.

Алина осталась одна в оглушительной тишине своего магазинчика. Аромат свежей выпечки, который всегда казался ей таким уютным, теперь душил ее. Она чувствовала себя запертой в клетке из собственных надежд.

Ее мать только что обесценила все, во что она верила, назвав ее жизнь побегом, а ее счастье — блажью.