Подарок. Это была хорошая идея. Но что может подарить свинья другой свинье? Остатки печенья? Несолидно. Свою подушку? Слишком интимно.

Решение пришло само. На следующий день, когда Марья Петровна снова зашла в магазин, Борис привел свой план в действие. Пока библиотекарша и Алина обсуждали достоинства нового мятного чая, он подошел к столу, где Лиза и ее друзья оставили обрезки цветной бумаги, и выбрал самый яркий розовый кусочек. Аккуратно, работая пятачком и передними копытцами, он сложил из него нечто, отдаленно напоминающее бант.

С этим сокровищем в зубах он подошел к корзинке. Цветик с любопытством смотрела на него. Борис, чувствуя себя героем рыцарского романа, положил свой самодельный, кривой, но сделанный от всего сердца бант прямо перед ней.

— Это... тебе, — прохрюкал он, чувствуя, как его уши розовеют еще сильнее.

Цветлана посмотрела на бант, потом на него. А потом она сделала то, чего Борис никак не ожидал. Эта невероятная свинка высунулась из корзинки, быстро, почти невесомо, ткнулась своим влажным пятачком в его щеку и тут же спряталась обратно.

Борис застыл как громом пораженный. Он стоял посреди магазина, оглушенный и абсолютно счастливый, и машинально трогал копытцем место «поцелуя».

— Так, — сказал он наконец, приходя в себя и обращаясь к пустоте. — Стратегический интерес... подтвердился. Операция «Розовый бант» прошла успешно. Хрю. Теперь можно и поесть.

Вечер опустился на Чародол, принеся с собой холодный ветер и запах дыма из каминных труб. В безупречной гостиной дома мэра царила напряженная тишина. Изольда сидела в кресле, прямая, как струна, и перебирала карточки с планом рассадки почетных гостей на Празднике Урожая. Все было выверено до миллиметра, каждый жест, каждое слово. Порядок был ее божеством.

Щелкнул замок. Виктор вошел в дом, и вместе с ним ворвался запах улицы — мокрого асфальта, прелых листьев и... чего-то еще. Чего-то сладкого и пряного. Он прошел в гостиную, снял плащ и повесил его на спинку стула, нарушив идеальную симметрию комнаты.

— Ты поздно, — констатировала Изольда, не поднимая глаз от своих карточек.

— Задержался в центре, — ответил он. Голос его был ровным, но в нем слышалась усталость, не похожая на обычную рабочую измотанность.

Изольда наконец подняла на него глаза. Она обвела его медленным оценивающим взглядом, словно энтомолог, изучающий новое насекомое.

— Я чувствую запах кофе, — сказала она. — И тыквы.

Виктор вздохнул и сел в кресло напротив. Он не стал уворачиваться или лгать, а посмотрел ей прямо в глаза.

— Я заходил в «Сладкую Фантазию».

Имя кондитерской прозвучало в этой стерильной гостиной, как ругательство. Изольда медленно положила карточки на полированный столик. Ее лицо превратилось в ледяную маску.

— Я надеюсь, ты заходил туда, чтобы сообщить им о неуместности их... мероприятия?

— Нет, Изольда. Я заходил, чтобы сказать, что приду.

Тишина, наступившая после его слов, была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Она звенела в ушах.

— Что? — переспросила она, и ее голос стал опасно тихим.

— Я сказал, что приду, — повторил он, и в его голосе не было ни вызова, ни извинения. Только констатация факта.

Изольда медленно поднялась. Она подошла к камину, в котором весело потрескивали заколдованные дрова, никогда не дающие копоти.

— Ты. Пойдешь. На этот. Шабаш? — произнесла она, чеканя каждое слово.

— Изольда, это просто праздник для детей, — попытался он воззвать к ее разуму. — Там нет ничего ужасного. Дети вырезают тыквы, наряжаются в костюмы... Они веселятся.

— Веселятся?! — она резко обернулась, и ее глаза сверкнули. — Это плевок мне в лицо, Виктор! Плевок всему городу! Я организую официальное культурное мероприятие! Я пригласила струнный квартет! Я договорилась с лучшими фермерами! Я потратила недели, чтобы создать праздник, достойный столицы нашего округа! А ты, мэр этого города, мой муж, собираешься проигнорировать все это, чтобы пойти на вульгарную безвкусную вечеринку какой-то девицы-выскочки?!

Ее голос звенел от сдерживаемой ярости.

— Я не собираюсь ничего игнорировать, — спокойно ответил он, и это спокойствие бесило ее еще больше. — Я появлюсь на Празднике Урожая. Я произнесу речь, как и планировалось. Но потом я уйду.

— Куда?! К ней?!

— К ним, — поправил он. — И я мэр, я должен быть со своими жителями.Со всеми. А не только с теми, кто слушает Вивальди. Там будут десятки семей, Изольда. Десятки детей. И если мэр не может найти час, чтобы разделить с ними их маленькую, пусть и глупую, радость, то какой он к черту мэр?

Это был бунт. Открытый, немыслимый бунт. Человек, который годами ходил по струнке, вдруг выпрямился во весь рост.

Изольда смотрела на него долго, не мигая. В ее голове проносились тысячи мыслей. Она могла бы устроить истерику. Могла бы угрожать. Но она выбрала свой самый отточенный инструмент — холодное презрение.

— Выбирай, Виктор, — сказала она, и ее голос стал похож на шелест льда. — Либо ты будешь со мной, на официальном празднике, от начала и до конца, как и подобает мэру и моему мужу. Либо... можешь идти есть свои тыквенные угощения с этой... безумной. Но в таком случае не удивляйся последствиям. Для всех.

Она провела черту. Это был ультиматум.

Виктор молча смотрел на нее. В его взгляде не было страха, лишь глубокая усталость. Он ничего не ответил. Просто встал, обошел ее и молча пошел наверх, в свой кабинет.

Изольда осталась одна в идеальной гостиной. Огонь в камине все так же умеренно потрескивал, но она внезапно почувствовала холод.

Вечер перед Хэллоуином был соткан из запахов корицы, жженого сахара и теплой тыквы. Магазинчик «Сладкая Фантазия» преобразился до неузнаваемости. Он превратился в самую уютную и дружелюбную пещеру с привидениями.

Главным украшением был целый отряд тыквенных фонарей, расставленных на подоконниках и полках. Внутри каждой горела маленькая заколдованная свеча, бросая на стены и потолок пляшущие тени. Вырезанные лица тыкв — хитро подмигивающие, широко улыбающиеся, удивленно-глуповатые — казалось, вели безмолвный разговор в полумраке.

Алекс и Алина сидели на полу, прислонившись спинами к прохладному стеклу витрины. Усталость была приятной, как тяжелое одеяло. У Алины на щеке расцвела оранжевая клякса от краски, а у Алекса болели пальцы из-за десятков вырезанных картонных пауков.

— Ну вот, — выдохнула Алина, обводя взглядом их творение. — Кажется, все. Мы готовы к нашествию маленьких гоблинов и ведьм.

Она говорила тихо, ее голос был полон удовлетворения.

Сейчас же Алекс молчал, просто глядя на игру света и тени. На то, как мерцающий огонек отражается в глазах Алины, делая их похожими на два кусочка янтаря. Этот праздник, который он считал верхом глупости, вдруг обрел смысл. И смысл заключался не в костюмах или конфетах, а в совместном создании чего-то теплого и светлого посреди серой, холодной осени.

— Я никогда не думал, что скажу это, — он нарушил молчание, с трудом отрывая слова от своего циничного сердца. — Но... это выглядит круто.

Он ожидал, что она обрадуется, может быть, даже скажет победное «А я говорила!». Но Алина не сказала ничего. Она просто повернула к нему голову и улыбнулась.

Это была не ее обычная лучезарная обезоруживающая улыбка. Она была другой. Тихой, немного усталой, но такой настоящей и теплой, что у Алекса перехватило дыхание. В ней не было триумфа, только искреннее счастье. Улыбка говорила: «Смотри, что у нас получилось. Вместе».

И в этот момент для Алекса все остальное перестало существовать. Не было ни работы, ни вечно недовольного босса, ни вражды с мэрией, ни глупых предрассудков. Был только этот мягкий, колеблющийся свет от тыквенных фонарей. Запах корицы. И улыбка, которая освещала все вокруг лучше, чем дюжина заколдованных свечей.