Слеза скатилась по ее щеке, оставляя чистую дорожку на грязной коже.

— Все, что я сказал вчера... это была ложь. Это был яд. Это говорила моя собственная неудача, моя злость на весь мир. И я вылил все это на тебя. Прости меня. Пожалуйста, прости.

Он опустил голову, не в силах выносить ее взгляд.

— Твоя магия... — продолжил Алекс, и его голос дрогнул. — Твоя магия — самая настоящая. Самая сильная в этом сером городе.

Он поднял на нее глаза, и в его взгляде была отчаянная, выстраданная искренность.

— Она не в дипломах и не в дурацких заклинаниях. Она вот здесь, — он коснулся ее груди там, где билось сердце. — Она в том, что ты делаешь с людьми. Ты заставляешь их поверить в себя. Ты сделала Лизу смелой. Ты заставила мэра улыбаться. Ты... ты заставила меня почувствовать что-то. Впервые за долгое время. И я... я испугался этого и попытался все сломать.

Она смотрела на него, и по ее лицу катились слезы.

Алекс мягко потянул ее на себя, помогая подняться. Алина встала на нетвердые ноги, и тогда он обнял ее. Крепко, отчаянно, как будто хотел своими объятиями собрать ее разбитый мир воедино. Она уткнулась ему в плечо, и ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий.

Они стояли так, посреди руин, двое сломленных людей, нашедших друг в друге единственную уцелевшую опору. А в нескольких шагах от них, не оборачиваясь, продолжала свою невозможную, покаянную работу женщина, которая их чуть не уничтожила.

Лиза сидела на полу в своей комнате, глядя на жалкую кучку цветной бумаги у своих ног. Ярость, которая вчера бурлила в ней, схлынула, оставив после себя лишь холодный, липкий осадок стыда. Каждое жестокое слово, которое она выкрикнула в лицо Алине, теперь возвращалось к ней бумерангом, оставляя на душе уродливые царапины. «Я вас ненавижу». Кто она такая, чтобы говорить такое?

Лиза не пошла в школу. Она сказала маме, что заболела, и это было почти правдой. У нее болела душа.

В дверь настойчиво постучали. Она не хотела никого видеть, но стук повторился, и в комнату без спроса заглянула Соня, а за ней, как тень, — Миша.

— Лиз, ты чего? — встревоженно спросила Соня. — Мы тебя в школе потеряли.

— Я... неважно себя чувствую, — пробормотала Лиза, отводя взгляд.

Соня и Миша переглянулись.

— Лиза, — начал Миша, и его голос был тихим и серьезным. — Ты слышала? Про «Сладкую Фантазию»?

— Что слышала? — она подняла на них глаза, и в сердце шевельнулось дурное предчувствие.

— Магазинчик... он сгорел прошлой ночью, — сказала Соня.

Слова упали в тишину комнаты, как камни. Сгорел.

В голове Лизы тут же всплыла картина: она, мокрая от дождя, кричит Алине в лицо полные ненависти слова. А потом — огонь. Связь была иррациональной, но для нее — абсолютно реальной. Словно ее злость, ее ненависть материализовались и подожгли это место. Ее начало подташнивать от ужаса и вины.

— Это... это я виновата, — прошептала она, и ее губы задрожали.

— Что?! — Соня подскочила к ней и села рядом на пол. — Ты с ума сошла? Говорят, это несчастный случай, от свечки! Ты-то тут при чем?

— Я... я вчера была у нее, — призналась Лиза, и слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули наружу. — Я наговорила ей ужасных вещей. Сказала, что ненавижу ее.

Соня обняла ее за плечи.

— Лиз, послушай. Ты была обижена. И ты имела на это право, — твердо сказала она. — Но пожар — это не твоя вина. Совсем.

— Но что же теперь будет? — всхлипывала Лиза. — С ней?

— Вот именно это мы и должны выяснить, — сказал Миша. Он, который всегда был таким тихим, вдруг посмотрел на них с неожиданной решимостью. — Сидеть здесь и плакать — не поможет. Ни тебе, ни ей. Пойдем.

Они шли по улицам, и с каждым шагом страх в душе Лизы боролся с чувством долга. Она не знала, что скажет. Как она посмотрит в глаза девушке, которой вчера желала зла?

Когда они свернули в переулок, она замерла. Картина была страшнее любых ее представлений. Черный, обугленный фасад. Запах гари. И посреди этого пепелища, в объятиях того хмурого программиста, стояла Алина и плакала. Рядом, в немыслимой, абсурдной сцене, жена мэра, Изольда Арнольдовна, оттирала тряпкой сажу со стены.

Лиза хотела развернуться и убежать. Спрятаться. Но рука Сони на ее плече была твердой.

— Вперед, — тихо сказала она.

Лиза сделала глубокий вдох. Она сделала один шаг. Потом второй.

Алина подняла заплаканные глаза и увидела ее. Она вздрогнула, и в ее взгляде промелькнул страх, словно она ждала новой волны обвинений.

— Алина... — начала Лиза, и ее голос дрогнул.

Все слова, которые она репетировала в голове, все извинения — все они застряли в горле. Она посмотрела на разрушенный магазин, на заплаканное лицо Алины, на своих друзей, стоящих за ее спиной. И поняла, что слова сейчас не важны.

— Мы... — она сглотнула. — Мы пришли помочь.

Лиза не стала ждать ответа. Она увидела ведро с грязной водой, которое оставила Изольда, взяла его и решительно направилась к ближайшей водосточной трубе.

Соня и Миша переглянулись и тут же включились в работу. Соня подобрала какой-то уцелевший стул и начала собирать на него разбросанные осколки. Миша, с присущей ему методичностью, стал осматривать уцелевшие стеллажи, проверяя, что можно спасти, а что — нет.

Алина смотрела на них, на этих троих подростков, которые без лишних слов просто начали наводить порядок в ее разрушенном мире. Она посмотрела на Лизу, которая, набрав воды, неуверенно, но упрямо начала оттирать сажу рядом с Изольдой.

Слезы снова навернулись на ее глаза. Но на этот раз это были не слезы отчаяния или горя. Это были слезы надежды. Потому что в тот момент, на самом дне, когда она думала, что потеряла все, к ней пришли те, ради кого она все это и затевала. И они пришли не с обвинениями, а с помощью.

Андрей и Кира

Новость о пожаре дошла до Андрея на работе. Один из клиентов, получив магическое оповещение, сочувственно покачал головой: «Слыхали? Кондитерская-то сгорела ночью». У Андрея внутри все похолодело. Он бросил инструменты, извинился перед заказчиком и сорвался домой.

Он нашел Киру в ее комнате, она сидела с наушниками, но музыка не играла. Она уже все знала. Город был маленьким, а плохие новости — быстрыми. Ее лицо, как всегда бледное, казалось почти прозрачным. В ее темных глазах стояло незнакомое выражение — не подростковый гнев, а настоящая, взрослая тревога.

— Я... — начал Андрей.

— Я знаю, — перебила она. Кира встала, подошла к шкафу и начала переодеваться из домашней футболки в свои привычные черные джинсы и тяжелые ботинки. — Что мы возьмем?

Андрей на мгновение растерялся, а потом понял.

— Ящик с инструментами, — сказал он. — И перчатки. И ведра.

Они собирались молча, как слаженная команда. Он доставал из кладовки молотки и ломы, она — тряпки и мусорные мешки. Это было простое, понятное действие. Когда у кого-то беда, ты не стоишь в стороне. Ты берешь инструменты и идешь помогать.

Аглая и Ефросинья

Новость застала Аглаю Петровну за утренним чаем. Разумеется, это был «Тихий вечер». Она пила его, когда коммуникатор зазвонил голосом ее соседки Марьи.

— Аглая, ты слышала?! Пожар! «Сладкая Фантазия»!

Аглая чуть не выронила чашку. Ее первая реакция была — «Безобразие!». Вторая — странная, ноющая боль где-то в груди. Эта шумная, яркая, неправильная девочка... она ведь слушала. Она единственная за много лет, кто слушал ее ворчание не с раздражением, а с интересом.

— Допрыгалась со своими свечками, — проворчала она вслух, но в этом ворчании не было злорадства.

Она решительно встала. Сидеть сложа руки было не в ее правилах. Слова сочувствия — это для слабаков. Нужна реальная помощь. А что может быть реальнее и важнее хорошего, домашнего пирога? Она достала муку и яблоки.