Дверь за ним закрылась. Магазинчик снова погрузился в тишину. Но теперь Алина не чувствовала себя в нем пленницей. Впервые за этот бесконечный, ужасный день она почувствовала не всепоглощающее одиночество, а хрупкую, едва заметную, но такую нужную ей сейчас надежду.

Уверенность — хрупкая вещь. Лиза поняла это в тот момент, когда вошла в школу. Еще вчера она была почти героиней. Человеком, который устроил лучшую вечеринку в истории школы. А сегодня… сегодня она была мишенью.

Сначала это были просто шепотки. Когда она шла по коридору, разговоры затихали, а потом вспыхивали за ее спиной. Она чувствовала на себе десятки колючих взглядов и снова инстинктивно вжала голову в плечи, пытаясь активировать свою старую суперспособность — невидимость. Но было поздно. Ее уже все заметили.

На большой перемене, у шкафчиков, Лизу подкараулили. Это была Катя, та самая, что когда-то с восхищением смотрела на «Сладкую Фантазию». Но теперь на ее лице не было и тени дружелюбия. Только злорадство. С ней была целая свита из хихикающих одноклассниц.

— О, смотрите, вот и она! Наша главная волшебница! — громко объявила Катя, преграждая Лизе путь.

Лиза замерла, прижимая к груди учебник по рунологии, как щит.

— Ну что, Лиза? — Катя подошла вплотную, и ее голос сочился ядом. — Съела сегодня «конфету для смелости», чтобы выйти из дома? Ой, прости, я забыла, она же не работает!

Девочки за ее спиной взорвались колючим смехом. Щеки Лизы вспыхнули, как будто ей дали пощечину.

— Она просто обманщица, как и та кондитерша! — поддакнула другая девочка. — Ей психолог нужен, а не конфеты!

«Психолог». Это слово ударило особенно больно, потому что в нем была доля правды.

Лиза отчаянно искала глазами спасения. Она искала Соню или Мишу, но их не было рядом. И тут она увидела его. Антон. Он стоял в нескольких шагах, у окна, и все видел. Их взгляды встретились на одно короткое, бесконечное мгновение. Лиза смотрела на него с немой мольбой. А он… он отвел глаза. Просто отвел взгляд в сторону, нахмурился и сделал вид, что страшно увлечен разглядыванием трещины на стене.

Для Лизы это было равносильно предательству. Удар под дых, от которого стало трудно дышать. Человек, ради которого она хотела стать лучше, только что показал ей, что ее унижение его не касается.

Катя, увидев ее реакцию и поняв, что добилась своего, потеряла интерес.

— Ладно, девочки, пойдемте, — бросила она через плечо. — С этой дурочкой и говорить не о чем.

Они ушли, оставив Лизу одну в оглушительной тишине коридора. Она стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы.

Она чувствовала себя униженной и преданной. Но хуже всего была ярость, которая поднималась изнутри. Ярость не только на одноклассников. Ярость на Алину.

Все было ложью. Все ее достижения, ее маленькие победы — фальшивка. Не она стала смелой. Это «магия» дала ей смелость взаймы. Она была просто марионеткой, которую дергали за ниточки с помощью сахара и красивых слов. А теперь кредит кончился, и остались только огромные, неподъемные проценты в виде насмешек и презрения. Алина не помогла Лизе, а подставила, сделала ее посмешищем.

Лиза не пошла на следующий урок. Она дождалась звонка, схватила свою сумку и выбежала из школы. Она бежала, не разбирая дороги, выбирая самые длинные, самые пустынные улочки, лишь бы не проходить мимо розового фасада «Сладкой Фантазии», который теперь казался ей символом ее собственного позора.

Ворвавшись в свою комнату, она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Ее взгляд упал на стену. Там, приколотый кнопками, все еще висел яркий самодельный плакат с их вечеринки, который она с такой гордостью повесила. «Лучший вечер в школе!», — гласила надпись, выведенная рукой Миши.

Ложь.

Она подскочила к стене и с яростью сорвала плакат, кнопки с треском вылетели из обоев. Она смотрела на это напоминание о своем триумфе, который теперь казался ей унижением. С криком, полным боли и разочарования, она начала рвать его на мелкие, мелкие кусочки, пока от ярких букв и веселых рисунков не осталась лишь жалкая кучка цветной бумаги на полу.

Дни слились в тихую, тягучую рутину. Кондитерская, некогда полная жизни, превратилась в тихий, застывший во времени аквариум. Алина открывала его каждое утро, пекла булочки по привычке, а потом просто сидела, глядя на пустую улицу, пока аромат корицы медленно выветривался, уступая место запаху пыли и одиночества.

Единственным событием, разрывавшим это безвременье, был приход Алекса. Каждый вечер, ровно в шесть, колокольчик над дверью издавал свой единственный за день звон. Он приходил, как по расписанию, молчаливый и хмурый, и его присутствие было единственным, что удерживало Алину от того, чтобы просто запереть дверь и больше никогда ее не открывать.

В этот вечер он пришел не с пустыми руками. В его руке был обычный бумажный пакет, из которого торчал зеленый лук и угадывались очертания картофеля. Это было так неожиданно и так приземленно, что Алина на мгновение растерялась.

— Что это? — спросила она.

Алекс поставил пакет на прилавок, избегая ее взгляда.

— Продукты, — сказал он своим обычным ровным тоном, будто в этом не было ничего странного. — Подумал, тебе, может, не хочется выходить в магазин.

Его неуклюжая забота тронула ее до глубины души. Он был прав. Каждый выход на улицу превращался в пытку. Алина чувствовала на себе косые взгляды, слышала шепот за спиной. Она стала затворницей в своей собственной крепости.

— Пойдем, — сказал он, кивнув в сторону лестницы, ведущей наверх. — Ты, наверное, голодная.

Квартирка Алины над магазином была ее личным пространством — немного хаотичным, с разбросанными книгами и мягким пледом на диване. Здесь она не была ни «волшебницей», ни «мошенницей». Здесь она была просто Алиной.

Они готовили ужин на ее маленькой кухне, обмениваясь редкими шутками. Стук ножа по разделочной доске, шипение масла на сковороде, аромат жареного лука. Алекс чистил картошку, сосредоточенно и методично, а Алина резала овощи. Они двигались в уютной, слаженной тишине, и эта простая совместная работа лечила лучше любых слов.

Они ели прямо на кухне, за маленьким столиком. Жареная картошка еще никогда не казалась Алине такой вкусной.

— Я чувствую себя мошенницей, Алекс, — тихо сказала она, нарушив молчание. Слово, которое мучило ее несколько дней, наконец вырвалось наружу.

Алекс перестал жевать и посмотрел на нее своим серьезным, внимательным взглядом.

— Мошенник — это тот, кто продает то, что не работает, — сказал он своим логичным, почти отстраненным тоном, будто отлаживал программу. — Твои методы были... нетрадиционными, но результат-то на лицо. Лизасталаувереннее. Мэрулыбнулся. Старушки впервые заговорили друг с другом. Это факты. Система может не принимать метод, но она не может отменить результат.

Его слова, лишенные эмоций, но полные логики, стили временным лекарством.

Она горько усмехнулась.

— Мои родители сказали бы, что это не система, а здравый смысл. Они маги до мозга костей. Для них то, что я окончила человеческий факультет, — это пятно на репутации семьи. Они считают, что я играю в игры, вместо того чтобы заниматься «настоящим» делом.

— Мне это знакомо, — неожиданно сказал Алекс, и в его голосе прозвучала горечь.

Тогда он рассказал ей об Эдуарде, об «Артефакте Автоматизации», который с каждым днем становился все «умнее». О том, как он и его коллеги каждый день приходят на работу, зная, что их вот-вот заменит сияющая сфера, которая не просит зарплату.

— Он называет это прогрессом, — сказал Алекс, глядя в окно. — А по факту — маги просто нашли способ избавиться от людей, которые им не нравятся.

Алина слушала, и ее собственная боль отступала на второй план. Она вдруг поняла, что они — в одной лодке. Ее пытался раздавить мир ее родителей, мир высокой, элитарной магии. Его — мир корпораций, где та же самая магия служила лишь инструментом для повышения эффективности. Но в обоих мирах им, простым людям с их «нетрадиционными методами» и «человеческими» профессиями, не было места.