— Как раз для такого случая у меня есть особый травяной сбор. Называется «Тихий вечер». Он помогает, когда мир вокруг кажется слишком шумным и неправильным.

Она быстро насыпала в пакетик смесь из мяты, ромашки и липового цвета. Старушка подозрительно обнюхала пакет, сунула его в ридикюль, коротко бросила на прилавок несколько монет и, не попрощавшись, удалилась. Дверь за ней закрылась с такой силой, что колокольчик испуганно подпрыгнул.

Не прошло и пяти минут, как он зазвенел снова, на этот раз — яростно и настойчиво.

На пороге стояла другая пожилая дама. Если первая была похожа на строгую крепость, то вторая напоминала боевой крейсер. Яркая шаль, массивные браслеты на запястьях и взгляд, способный испепелить.

— Что за запах! — громогласно заявила она с порога, обмахиваясь рукой. — Приторно, аж зубы сводит! Как здесь вообще можно дышать?

Она промаршировала к прилавку, сверля Алину взглядом.

— Надеюсь, у вас найдется что-то приличное? Не эти ваши разноцветные глупости. Что-нибудь, чтобы успокоить нервы.

Алина, скрывая улыбку, достала ту же самую банку с травяным сбором.

— Попробуйте наш фирменный чай «Тихий вечер», — предложила она тем же спокойным голосом. — Он помогает, когда мир вокруг кажется слишком шумным и неправильным.

Вторая старушка, как и первая, с недоверием принюхалась к пакетику, но все же его взяла. Расплатившись, она развернулась и вышла, хлопнув дверью с не меньшей силой.

В кондитерской снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Алина задумчиво смотрела на дверь. Две разные женщины, такие непохожие внешне, но с одинаковой бурей внутри. И обе пришли к ней с одной и той же невысказанной просьбой — найти островок покоя.

— Хозяйка, — лениво протянул Борис, устраивая голову на лапах. — Ты уверена, что это были две разные старушки, а не одна, которая просто переоделась за углом? Уж больно одинаково они фыркали.

Алина рассмеялась.

— Уверена, Боря. Но мне почему-то кажется, что корень у их недовольства один и тот же.

Она чувствовала, что это начало очень длинной и запутанной истории. И ей было ужасно интересно, какой же финал будет ждать их в конце.

Дом Аглаи Петровны был ее крепостью. Царство безупречного порядка и оглушительной тишины. Часы на стене тикали с такой размеренной точностью, словно отсчитывали не минуты, а вечность. Единственным живым существом, с кем она разговаривала в течение дня, был старый фикус в углу по имени Иннокентий.

— Ну что, Иннокентий, опять лист собрался ронять? — проворчала она, поливая его из допотопной лейки. — Никакой дисциплины.

День тянулся, как густой кисель. Утром она вела войну с пылью, в обед — с сорняками в саду. Все было на своих местах, все было предсказуемо.

Размеренное течение дня прервал оглушительный, почти военный клич.

— ВАМЪ ПИСЬМО! ОТЪ ГИЛЬДІИ САДОВОДОВЪ!

Аглая Петровна вздрогнула и сердито посмотрела на магический почтовый ящик, прибитый к калитке. Артефакт был старый, с дурным характером и голосом городского глашатая.

— Да слышу я, не глухая! — крикнула она в окно. — Орешь так, будто сам король мне депешу прислал!

Она вышла, забрала из ящика пергамент с анонсом выставки хризантем и вернулась в дом. Тишина снова обрушилась на нее, став еще более плотной после короткого крика. Именно в такие моменты одиночество ощущалось острее всего.

После обеда с потолка в гостиной начала капать вода. Лениво, с долгими паузами, но методично.

— Ну вот, — вздохнула Аглая. — И ты туда же.

Она поднялась на чердак, чтобы найти старое ведро. Чердак пах пылью, временем и нафталином. Здесь, под толстым слоем забвения, хранилась вся ее прошлая жизнь. Она нашла ведро в углу, но, потянувшись за ним, ее рука случайно задела старую картонную коробку. Коробка из-под туфель «Столичный Шикъ», которые она носила на свой выпускной.

Любопытство, чувство, которое она давно считала атрофированным, шевельнулось внутри. Она поставила ведро, сдула с коробки слой пыли и открыла ее. Внутри лежали пожелтевшие фотографии.

И на самом верху была она.

Выцветший снимок, сделанный больше пятидесяти лет назад. Две смеющиеся девчонки лет семнадцати, в легких сарафанах в горошек, со смешными косичками. Они обнимали друг друга так крепко, словно хотели стать одним целым. Солнце светило им в лица, и они щурились от счастья. Аглаша и Фрося.

Ностальгия не пришла. Вместо нее по венам медленно пополз холодный яд. Пальцы Аглаи добела сжали уголок фотографии. Улыбки на снимке вдруг показались ей фальшивыми, издевательскими.

— Лгунья, — прошептала она в пыльную тишину.

Она помнила тот день. Лето перед выпускным. Они клялись друг другу в вечной дружбе. А через неделю… через неделю она увидела их. За старой лодочной станцией. Фросю и Гришку Сомова, долговязого веснушчатого парня, в которого она, Аглая, была тайно и безнадежно влюблена. Фрося это знала и все равно стояла там и целовала его, смеясь ему в губы. Аглая помнила, как в тот момент земля ушла у нее из-под ног.

Змея подколодная. Предательница.

Ярость вспыхнула так же ярко, как и пятьдесят лет назад. Ярость на Фроську. На ее громкий смех, на ее яркие платки, на ее самоуверенность. А потом, как это всегда бывало, ярость обернулась против нее самой.

«Какая же ты дура, Аглая, — прошипел ее внутренний голос. — Пятьдесят лет прошло. Гришки этого уже и на свете нет. А ты все сидишь в своей пыли и пережевываешь эту старую обиду, как корова жвачку. Все давно живут дальше. Одна ты застряла».

Она почувствовала, как к горлу подступает горький комок. Одиночество вдруг стало почти осязаемым. Оно было в этой пыли, в этом тусклом свете из чердачного окна, в этой выцветшей фотографии двух девочек, которые так и не смогли стать взрослыми подругами.

Она с силой захлопнула коробку и задвинула ее подальше, в самый темный угол.

Спустившись вниз, она поставила ведро под капающую воду. Кап. Кап. Кап. Звук отдавался в ее пустом доме, как удары метронома.

Аглая Петровна прошла на кухню. Ее руки сами потянулись к полке, где стоял бумажный пакетик из той новой, дурацкой кондитерской. «Тихий вечер». Она заварила чай. Аромат мяты и ромашки заполнил кухню, немного вытеснив запах старых обид.

Она села за стол, держа в руках теплую чашку. Чай был вкусным. Он успокаивал, но был недостаточно крепким, чтобы смыть с души привкус горечи, который преследовал ее уже полвека.

Слово «забавное» преследовало Изольду Арнольдовну уже третий день. Оно впилось в ее мысли, как репейник в кашемировое пальто. Забавное. Какое простонародное, какое легкомысленное слово. Ее муж, мэр города, Виктор, находит что-то «забавным». И это «что-то» — кондитерская с фасадом вырвиглазного цвета, из-за которой от ее мужа теперь несет ванилью и подозрительным спокойствием.

Так не пойдет. Порядок в городе начинался с порядка в ее собственном доме. А раз источник беспокойства находился вне его стен, следовало провести рекогносцировку. Разумеется, не из праздного любопытства. Это была ее обязанность как первой леди Чародола — следить за поддержанием стандартов.

Надев строгое серое платье, безупречные туфли на невысоком каблуке и выражение лица, с которым обычно сообщали самые трагичные новости, Изольда вышла из дома. Она не воспользовалась магическим экипажем, а пошла пешком. Ей нужно было прочувствовать маршрут, увидеть своими глазами ту среду, в которую окунулся ее муж.

Переулок встретил ее запахом сырости и прелых листьев. И посреди этой унылой осенней палитры горел, словно ядовитый гриб, этот... магазинчик. «Сладкая Фантазия». Изольда поморщилась. Какая безвкусица.

Изольда толкнула дверь, и ее тут же окутал удушливый кокон из запахов сахара, ванили и чего-то еще, навязчиво-фруктового. Внутри все было еще хуже, чем она представляла. Персиковые стены, нелепые бумажные фонарики, какая-то сушеная трава в горшках. Хаос, возведенный в абсолют.