— А еще у меня есть идея. Мастер-класс по созданию «Фонариков Желаний». Каждая семья сможет сделать свой собственный фонарик из зачарованной бумаги, написать на нем желание на будущий год. А потом, в финале праздника, мы все вместе запустим их в небо. Будет очень красиво. И очень... по-семейному.

Последнее слово зацепило Изольду. «По-семейному». Она вспомнила их с Виктором поездку в загородний домик и на Хрустальные озера. Вспомнила его слова.

Она посмотрела на Алину, на ее горящие энтузиазмом глаза. В этой девчонке была какая-то неукротимая, хаотичная, но такая притягательная жизненная сила.

— Я… рассмотрю ваше предложение о фонариках, — произнесла она, и для нее это было равносильно капитуляции. — Но снеговики должны быть хотя бы в одном стиле.

Алина просияла.

Уходя из кондитерской, Изольда несла в одной руке свою папку с идеальными схемами, а в другой — вырванный из блокнота листок с нарисованным кривым снеговиком. И, проходя мимо витрины, она на мгновение поймала свое отражение: строгая, правильная женщина, которая, кажется, почти… улыбалась.

Зима вступила в свои права, укутав Чародол в мягкое белое одеяло. В «Сладкой Фантазии» было теплее и уютнее, чем когда-либо. Мягкий свет фонариков отражался в снежинках на окнах, которые нарисовал Миша, а в воздухе витал густой аромат имбирных пряников и горячего шоколада.

Магазинчик гудел. За столиками сидели семьи, дети с восторгом выбирали печенье в виде снеговиков. Мэр Виктор зашел за своим вечерним чаем и теперь вел тихую беседу с Андреем у прилавка. Лиза, забежавшая после школы, помогала Алине упаковывать заказы. Алекс сидел на своем обычном месте, и стук клавиш его ноутбука смешивался со смехом и звоном чашек. Это был обычный счастливый декабрьский день.

Алина как раз протягивала Лизе коробку с печеньем, когда увиделаего.

У обочины, там, где обычно парковалась повозка молочника, бесшумно остановился элегантный, черный, как обсидиан, магический экипаж. Он был таким неуместным в этом заснеженном, простом переулке, как бриллиантовое колье на шее у снеговика.

Сердце Алины пропустило удар. Она знала этот экипаж.

Дверца открылась, и на брусчатку ступили двое. Мужчина и женщина, одетые в дорогие, идеально скроенные зимние мантии. На их лицах застыли строгие, аристократичные и до боли знакомые полуулыбки. Родители.

Все разговоры в магазинчике стихли, когда все обернулись на вошедших. В помещении воцарилась такая тишина, что стало слышно, как на улице падает снег.

— Алина, — голос ее матери, Елизаветы Павловны, был холоден, как зимний ветер. Она обвела взглядом уютное, полное людей помещение с выражением брезгливого недоумения. — Мы решили навестить тебя. Раз уж ты не отвечаешь на наши весточки.

— Мама. Папа, — выдохнула Алина, чувствуя, как старый, детский страх пытается поднять голову. Но что-то внутри, новое и сильное, не дало ему этого сделать. Она выпрямилась. — Я не ожидала вас увидеть.

Ее отец, Сергей Петрович, молча осматривался. Его взгляд был более проницательным, чем у матери. Он отмечал все: и новую вывеску, и качественную отделку, и то, что в этом маленьком, провинциальном заведении было больше посетителей, чем в некоторых столичных кофейнях.

— Какое... простонародное местечко, — наконец произнесла мать, ее взгляд остановился на Борисе, который с подозрением смотрел на них со своей бархатной подушки. — И... свинья. Ты все еще держишь при себе свинью.

Прежде чем Алина успела ответить, к ним подошел мэр Виктор.

— Сергей Петрович, Елизавета Павловна, какая приятная неожиданность! — его голос был вежлив, но тверд. Он встал чуть ближе к Алине, словно прикрывая ее своим статусом. — Рад приветствовать вас в Чародоле. И в лучшей кондитерской нашего города.

Родители Алины были явно ошеломлены. Они не ожидали встретить здесь мэра, который говорил бы об этом «простонародном местечке» с такой гордостью.

— А вы попробуйте пирога! — бесцеремонно вмешалась Ефросинья Никитична, которая как раз принесла свежую партию. — Мой, яблочный! Эта девочка, — она ткнула пальцем в Алину, — научила меня печь так, что вся улица сбегается!

Мать Алины отшатнулась от протянутого ей куска пирога так, словно ей предложили яд. Но отец с вежливым любопытством посмотрел на старушку, потом на Алину.

Взгляды родителей скользнули дальше и остановились на Алексе, который сидел за прилавком, замерев над клавиатурой. Он не прятался и встретил их суровый интерес совершенной невозмутимостью. Да, не маг. Да, простой программист, о котором Алина упоминала в своих редких письмах. И он был здесь, за ее прилавком. Как дома.

Родители не выдержали, слаженно вздохнули и вышли на улицу, чтобы «подышать свежим воздухом». Алина, понурив голову, последовала за ними.

Снег тихо падал на ее плечи.

— Это не то, что мы для тебя планировали, Алина, — начала мать, и ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Эта... эта лавочка. Этот программист. И свинья! Ты позоришь нашу семью!

— Я счастлива, мама, — тихо, но твердо сказала Алина.

Ее отец молчал. Он смотрел на новую вывеску, на ее изящные, сильные линии. Он смотрел, как из окон магазина льется теплый, медовый свет, полный смеха и жизни. Он видел, как мэр города по-дружески машет его дочери рукой.

Отец повернулся к Алине, и в его глазах глубокое, сложное изумление вытеснило прежнее осуждение. Он смотрел на свою дочь так, будто видел ее впервые.

— Кажется, — медленно произнес он, и его слова прозвучали, как треск ломающегося льда. — Твой «человеческий» факультет был не такой уж плохой идеей.

Елизавета Павловна ахнула, потрясенная до глубины души. Она открыла рот, чтобы возразить, но, встретившись с твердым взглядом мужа, промолчала.

Для Алины эти слова были важнее любого диплома Академии. Признание родителями того, что ее путь, ее выбор, ее мир имеют ценность оказалось лучше любого подарка.

Родители уехали так же внезапно, как и появились. Их черный экипаж беззвучно растворился в падающем снеге.

Алина вернулась в свой магазин, широко улыбаясь. Алекс подошел и молча взял ее за руку. Она сжала его пальцы и посмотрела на свой маленький, гудящий, счастливый мир. Она больше не нуждалась в их одобрении. Но получить его было на удивление приятно.

Мир Алекса теперь состоял из двух звуков: тихого гула счастливых посетителей и мерного стука клавиш под его пальцами. Он сидел на своем высоком стуле за дубовым прилавком, и это место стало для него более родным, чем любой офис, в котором он когда-либо работал. Здесь, посреди ароматов кофе и имбиря, под аккомпанемент смеха и звона чашек, его выдуманные миры обретали плоть.

Его роман — история о циничном техноманте, попавшем в мир, где магия была иррациональной и живой, — перестал быть просто хобби. Это стало его работой. Алина называла это «синергией». Он писал, пока она пекла, и они оба создавали что-то из ничего.

В тот день, когда метель за окном особенно яростно засыпала переулок снегом, а в магазинчике было тепло и людно, случилось невероятное.

Маленький, деловитый почтовый спрайт, похожий на стрекозу из чистого света, влетел в кондитерскую, проигнорировав всех посетителей, и завис прямо перед носом Алекса. Он держал в своих крошечных лапках туго свернутый свиток, скрепленный сургучной печатью с изображением пера и чернильницы.

— Сообщение для господина Александра, — прозвенел спрайт тоненьким голоском, уронил свиток ему на клавиатуру и тут же растворился в воздухе.

Разговоры в магазине стихли, и все уставились на Алекса. Он почувствовал, как у него похолодели руки. Официальные магические послания не сулили ему ничего хорошего. Его прошлый опыт подсказывал, что такие свитки приносят либо счета, либо уведомления об увольнении.