Яна решает составить мне компанию, и мы вместе идём в общежитие. По пути я рассказываю, что произошло между мной и Ярославом. Выкладываю всё, как есть, практически без утайки. Единственное, что я опускаю, это его голодные взгляды на меня и прикосновения.

Стараюсь вообще об этом не думать, но его лицо так и лезет в мой измученный волнениями мозг. Его мокрые пряди, падающие на лоб, горящие огнём глаза и… неопровержимое возбуждение, которое я прекрасно прочувствовала.

Блин. Ну вот и как выкинуть такое из головы?

– Давай переодевайся и поднимайся ко мне. Моя соседка Женька, наверняка, ещё на парах. Это ж мы слиняли. В общем, жду, – напутствует Яна и, легко взбежав по лестнице, скрывается из виду.

Я вздыхаю и понуро иду к своей комнате. Яна, конечно, молодец, пытается меня поддержать, отвлечь всякими рассказами про нашу группу, про предстоящую сессию, но я всё равно мысленно была не с ней, витала где-то далеко, в плену своих переживаний. Но она права. Нечего мне киснуть, нужно брать себя в руки и двигаться дальше.

Сейчас сброшу эту форму Томасова с себя, окунусь в душе, смою с себя его прикосновения (блин, вот как теперь воспринимать адекватно эти душевые кабинки?) и пойду к ней. Знакомиться, общаться, отвлекаться от неприятных мыслей.

Единственная радость, что хотя бы в общежитии Тормасовы появляться не будут. Им тут делать нечего. Это место, где живут голодные, бедные студенты, а не всякие мажоры. Те, у кого есть средства, снимают себе квартиры, живут в комфорте и роскоши. Брат тоже предлагал мне снять квартиру, но я отказалась, заявив, что справлюсь и здесь. Может, и зря отказалась.

В любом случае, сейчас я чувствую себя в большей безопасности, чем в университете. Здесь я могу выдохнуть, сбросить с плеч рюкзак и на минуту забыть, что за дверью существует мир, населённый Тормасовыми.

Комната номер 217. Ключ с противным скрежетом входит в замочную скважину. Я вжимаюсь плечом в дерево, толкаю дверь и вваливаюсь внутрь.

И застываю на пороге.

Воздух в комнате сменился. Он больше не пахнет пылью и одиночеством. Теперь он густой, сладкий и удушливый – смесь дорогих духов, лака для волос и чужого, уверенного присутствия.

На второй кровати, развалившись как королева на троне, сидит девушка. Длинные, уложенные идеальными волнами светлые волосы. Безупречный маникюр. Дорогая, брендовая толстовка и узкие джинсы, сидящие на ней как влитые, подчёркивающие стройную фигуру. Она что-то пишет в блокноте, и на её лице – выражение скучающего превосходства, словно она вынуждена находиться здесь против своей воли.

Мой рюкзак с грохотом падает на пол. Звук, словно выстрел, разрывает тишину.

Девушка медленно, с театральной неспешностью, поднимает на меня глаза. Холодные, карие, оценивающие, обрамлённые длинными наращенными ресницами. Они скользят по моей потрёпанной мастерке, по влажным после душа с Тормасовым волосам, по лицу, на котором, я уверена, написаны все мои сегодняшние потрясения. И, конечно, по мужской форме на мне и мокрым кроссовкам.

– О, – произносит она. Одно-единственное слово, но в нём сквозит целая вселенная презрения, превосходства и брезгливости. – Так ты всё-таки материализовалась. Я уже начала думать, что у меня будет невидимая соседка. Хотя я бы не отказалась от такого расклада.

Я не могу вымолвить ни слова. Просто стою и тупо смотрю на неё. Мозг отказывается перерабатывать новую информацию. Ещё одна война? Сейчас? Прямо сейчас, когда я едва держусь?

– Я Виктория, – говорит она, откладывая блокнот и складывая руки на коленях. – И, похоже, нам предстоит делить эту каморку. А значит, есть правила. Их не много, но они обязательны к исполнению.

Она делает паузу, давая мне осознать вес своих слов. Я молчу. В горле снова тот самый противный ком, который я не могу проглотить.

– Во-первых, – её палец с идеальным маникюром указывает на мой упавший рюкзак. – Никакого хлама в общей зоне. Твои вещи – на твоей половине. И я хочу видеть эту половину идеально чистой. Ни одной пылинки.

Она встаёт с кровати, величественно распрямляя плечи. Она высокая, выше меня на полголовы уж точно, и от неё веет ледяной, неоспоримой властью, словно она – королева, а я – жалкая служанка.

Какого чёрта? Почему какая-то мажорка оказалась в общежитии в одной комнате со мной?

Это дурацкая насмешка судьбы!

– Во-вторых, тишина. С десяти вечера до десяти утра. Ни музыки, ни телефонных разговоров, ни, прости господи, всхлипов. И никаких мальчиков, – Она проходит мимо меня, и её плечо слегка задевает моё. От этого прикосновения меня передёргивает, как от удара током. – У меня чуткий сон. И я очень злая, когда не высыпаюсь.

Она останавливается перед небольшим столом у окна, который я по наивности считала «нашим».

– Это моя территория. У тебя есть тумбочка. В шкафу – две полки. Поняла?

Я чувствую, как по щекам ползут предательские пятна краски. От ярости. От бессильной, удушающей ярости. Тормасовы там, эта… Виктория здесь. Мне и дышать-то теперь негде.

– Ты кто вообще такая, чтобы устанавливать тут правила? – вырывается у меня. Голос дрожит, выдавая всю мою неуверенность.

Виктория наклоняет голову на бок. На её губах играет тонкая, ядовитая улыбка, от которой по коже бегут мурашки.

– Я – человек, который жил здесь и до тебя. И который планирует остаться. А ты… – её взгляд прожигает меня насквозь. – Ты, видимо, новая подстилка Тормасовых. Это ведь их форма на тебе? Любопытно… Только приехала и уже ножки раздвигаешь перед мажорчиками?

Я сжимаю руки в кулаки. Внутри всё кричит. Хочется заорать, что я ни в чём не виновата, швырнуть ей в лицо что-нибудь тяжёлое, разнести вдребезги её идеальный мирок. Но… я ничего не делаю. Просто опускаю голову, подавляя гнев, поднимаю рюкзак и обречённо бреду к своей кровати. Спина горит от её презрительного взгляда.

– Отлично, – с удовлетворением констатирует Виктория. – Кажется, мы друг друга поняли. Располагайся, соседушка. И запомни главное правило: не доставай меня.

Останавливаюсь, будто в стену ударилась. Нет сил больше терпеть это унижение. Глубоко вздыхаю. Эта Виктория вылила на меня столько гадостей, стоило мне только переступить порог… Неужели я промолчу, позволю ей и дальше издеваться надо мной? Она ведь так и будет диктовать свои условия, помыкать мной, хоть мы в этом комнате и должны быть на равных. Даже если она старшекурсница, это ведь не даёт ей права так со мной обращаться.

Я медленно поворачиваюсь, поднимая голову. Натыкаюсь на её насмешливый взгляд.

– Вика… Послушай…

– Нет, – тут же перебивает она. – Исключительно, Виктория. Не люблю, когда моё имя коверкают.

Какая неженка. Теперь она у меня точно будет только Викой. Хочется снова её так назвать, чтобы увидеть, как её перекосит от злости, но наш «милый» диалог прерывает стук в дверь.

Я иду открывать. Потому что мне нужно занять чем-то руки, пока не кинулась на новую соседушку с кулаками.

Дёргаю дверь и удивлённо хлопаю глазами.

На пороге стоит Ярослав. Его взгляд быстро скользит по моему лицу, жадно изучая меня, будто мы не виделись с ним тысячу лет, и он забыл, как я выгляжу. На его губах расползается привычная ухмылка, самоуверенная и наглая.

Несколько мгновений я просто перевариваю очередной шок.

О нет, только не это! Он вычислил, где я живу, узнал номер моей комнаты, и теперь будет доставать меня и тут, преследовать, не давая покоя. Невероятная наглость! Мало ему моих унижений в универе, мало моих слёз, моих страданий.

Сердце бешено стучит в груди, словно пытается вырваться наружу, я чувствую его стук в районе висков. Голова кругом идёт. Я попала в какой-то кошмар. Это вообще закончится когда-нибудь?

– О нет, никакого секса в нашей комнате, поищите себе какое-нибудь другое местечко!

Виктория твёрдо толкает меня в спину. От неожиданности не успеваю среагировать и лечу прямиком на Тормасова.