– Надень её, – произносит он тихо, пронзая меня требовательным взглядом.

От неожиданности я несколько мгновений просто хлопаю молча глазами, не в силах поверить в то, что услышала.

– Что?

– Рубашку. Надень на себя, – говорит твёрдо, таком тоном, что я уже понимаю. Отказ он не примет. – Хочу оценить степень чистоты и качество глажки. Сомневаюсь, что твои руки справились.

Во рту пересыхает. Вот теперь это больше похоже на него. Это унижение. Это очередная его больная игра. Ярость пульсирует у меня в висках, но я делаю это, не понимая, как я опять ведусь на это всё. Будто у него такая давящая аура, что я не в силах вообще сопротивляться ему.

Стягиваю с себя безразмерную толстовку, и вешаю её на ближайшее дерево. Остаюсь в одной обтягивающей майке. На Тормасова стараюсь не смотреть. Не хочу видеть ни малейшего признака интереса к своей персоне.

Пальцы плохо слушаются, когда я вытаскиваю его рубашку из пакета. Пока я натягиваю её на себя. Она велика, холодный шёлк обволакивает плечи, пряча мои руки в длинных рукавах, а подол падает до середины бедра. Я чувствую себя ребёнком, переодевшимся в отцовскую одежду. И одновременно – его вещью.

Сгорая от стыда, поднимаю на него глаза. Его взгляд медленно, с ног до головы, скользит по мне. По силуэту моего тела, угадывающемуся под тканью. По открытой шее. Он замирает, и в его тёмных омутах что-то вспыхивает. Дикое, неконтролируемое.

– Чёрт. Тенёчек.

Эти два слова – не комплимент. Это стон, вырвавшийся вопреки воле. Будто какое-то проклятие.

Он срывается с места и вмиг оказывается прямо передо мной. Его руки со всей силой впиваются в мои бока, он прижимает меня спиной к шершавой, холодной стене гаража. Грязь прилипает к шёлку. Голова кружится от резкого движения и его внезапной близости.

Я в его рубашке. Прижата к стене. В плену.

– Нахрена? – рычит он, заставляя меня вздрогнуть. – Нахрена ты это сделала, а?!

– Что?.. – я не могу понять, что происходит.

Испуг волной прокатывается по всему телу. Сердце выскакивает из груди.

– Рубашка! – он шипит, его лицо в сантиметре от моего. Горячее дыхание обжигает моё лицо. – Когда гладила её… О чём ты думала? Ненавидела? Боялась, что я приду и снова трону? Молилась, чтобы я сдох? Говори!

Его пальцы впиваются мне в плечи почти до боли. Но в его глазах – не одна только ярость. Там есть что-то ещё. Более опасное. Такое ощущение, будто ему жизненно важно знать мои мысли. Будто ему нужно услышать, что его ненавидят.

Я задыхаюсь. Слова застревают в горле комом страха и обиды.

– Я… Я думала…

– О чём ты думала, Тенёк? – перебивает он и слегка встряхивает меня. – О чём?!

– Что ты… гад! – вырывается у меня, и слёзы срываются с глаз. Не могу больше контролировать себя, не могу больше. – Что ты мразь! И что… я ненавижу тебя! Ненавижу за каждое прикосновение! Ненавижу за то, что заставляешь меня чувствовать это!

Последние слова я выкрикиваю ему в лицо. Сама не верю, что сказала это вслух.

Он замирает. Его хватка ослабевает, но он не отпускает. Его взгляд становится пристальным, пронзительным. Глаза бегают по моему лицу, по мокрым от слёз глазам, по дрожащим губам. В них читается какое-то животное, невероятное напряжение. Он так близко, что я чувствую исходящий от него жар.

Его рука поднимается. Я зажмуриваюсь, ожидая удара. Но он лишь с грубой силой проводит большим пальцем по моим губам, словно стирая меня, мои слова, моё существование.

– Исчезни, – выдыхает он.

Он резко отталкивает меня от себя, с силой, от которой я ударяюсь плечом о стену. Не смотрит больше. Просто разворачивается и уходит быстрым шагом, больше так ни разу не обернувшись.

Я остаюсь стоять у стены, всё ещё чувствуя на губах жёсткое прикосновение его пальца, а в ушах – его срывающийся шёпот. И я не могу понять, что сейчас произошло. Но внутри такая боль, будто он вывернул всю мою душу наизнанку.

Я медленно сползаю по стене на землю, обхватывая колени. И тут до меня доходит: я всё ещё в его рубашке. Ткань, пропитанная его запахом, обволакивает меня, как вторая кожа. И самый ужасный парадокс в том, что мы остались на том же месте. Его одежда снова у меня, и она снова грязная.

Ярослав Тормасов

– Исчезни.

Слово повисает в воздухе между нами, грязное и беспомощное, как и я сам. Я резко разворачиваюсь и иду прочь. Её взгляд прожигает мне спину. Каждый шаг отдаётся в висках глухим, назойливым стуком: слабак, слабак, слабак.

Сажусь в чёртову машину, захлопывая дверь с таким грохотом, что, кажется, сейчас треснет стекло. Чёрт! ЧЁРТ! Её образ, её слова – всё пляшет перед глазами.

Пальцы впиваются в руль, кожа на костяшках натягивается до побеления. Выжимаю педаль газа в пол, не думая о правилах, о скорости, ни о чём, кроме одного – забыться. Машина срывается с места с громким визгом, оставляя за собой облако пыли и мои невысказанные проклятия.

Я мчу по вечернему городу, как ненормальный, выжимая из тачки всё, на что она способна. Огни фонарей сливаются в сплошные, размытые полосы, ветер свистит в приоткрытом окне, пытаясь вырвать из меня эту… эту болезнь.

Адреналин должен выжечь её. Должен очистить мой мозг от этого наваждения… От её дрожи под моими руками, от слёз в глазах, от шёпота: «Ненавижу за то, что заставляешь меня чувствовать это!».

Но не помогает. Ничего нахрен не помогает. Ни скорость, ни риск, ни рёв мотора. Вместо очищения адреналин лишь обостряет все мои чувства.

Я помню всё. Каждый вздох, сорвавшийся с её губ. Каждый изгиб её губ, когда она кричала. Сладковатый запах её кожи, смешанный с запахом моего парфюма на чёртовой рубашке.

Я звоню Тихону. Выдавливаю из себя что-то про «разрядиться» и «тусить». И вот уже через полчаса мы с ним встречаемся в «Хроносе», самом пафосном клубе города. Наше место, наш мир. Этот клуб принадлежит другу нашего старшего брата – Мише Гирсу*.

Музыка бьёт в уши тяжёлым басом, вибрация проникает в кости, но не заглушает мысли. Я сижу у стойки, опрокидывая один за другим виски. Дорогой, выдержанный, от которого обычно по телу разливается приятное тепло и туман.

Сегодня не помогает. Я чувствую лишь его терпкость, которая почему-то напоминает мне не дубовые бочки, а её горьковатый запах, когда она кричала мне в лицо.

– Яр, тебя хотят сожрать, – хмыкает Тихон и кивает на танцпол, где в подмигивающих огнях крутится стайка девушек.

Одна, решив попытать счастья, направляется ко мне. Длинноногая, с огненно-рыжими волосами и дерзкой улыбкой. Такие мне обычно нравятся. Самое то, чтобы расслабиться на один вечерок, забыться, перенаправить энергию, выпустить эмоции через низменные потребности.

Она присаживается рядом. Что-то говорит, будто бы невзначай скользит пальцами по моему рукаву. Я смотрю на неё и вижу… ничего. Идеальное лицо, идеальное тело, идеальная уверенность. И абсолютная пустота. Пустышка, у которой в глазах нет того, что заводит.

Вызов, трепет… который я видел только недавно, который заставлял кровь в моих венах стыть и кипеть одновременно. Того, что сводил меня с ума, и продолжает это делать даже сейчас.

Я отворачиваюсь от девушки, не удостоив ответом. Она недовольно фыркает и уплывает обратно в толпу.

– Яр, с тобой всё в порядке? – Тихон наклоняется ко мне ближе, его голос пробивается сквозь грохот музыки, ловит мой сумасшедший взгляд. – Ты как ненормальный. На девок не реагируешь, напиваешься. Что случилось? Это всё из-за Тениной?

– Да какая разница! – рычу я. Внутри всё закипает с новой силой. Её фамилия будто выбивает весь дух из меня. Тенёчек, блядь. – Она никто! Просто надо было поставить её на место! Надо было показать, что она враг. Пусть знает своё место и не приближается.

Тихон пристально смотрит на меня. Его взгляд, обычно насмешливый, сейчас серьёзен. Слишком проницательный, слишком понимающий. И это бесит меня. Выводит из себя так, что перед глазами пелена ненависти всплывает.