Я ошеломлённо смотрю на то, как по его лицу стекают капли, бегут по крепкому торсу, падают на джинсы, которые тут же облепляют накаченные ноги и задницу, выставляя напоказ все его достоинства.

Прежде чем я успеваю сообразить, что делать дальше, как оправдаться за этот идиотский несчастный случай, он грубо дёргает меня за руку. Я теряю равновесие и влетаю прямо в него. Ледяные струи хлещут уже по мне, пропитывая одежду насквозь, заставляя дрожать всем телом.

Его рука железным обручем смыкается на моей спине, прижимая так близко, что я чувствую каждый мускул его торса, каждую каплю воды, скатывающуюся с его кожи, каждый вздох, обжигающий моё лицо.

Ткань моей блузки прилипает к телу, подчеркивая каждый изгиб и вздыбившиеся от холода соски, просвечиваясь насквозь, будто я стою перед ним обнажённая... Мне некуда деться, я в ловушке.

Его взгляд уже не насмешлив. В нём пляшет бешеная ярость, но сквозь неё пробивается что-то другое… что-то тёмное, пугающее и… голодное.

«Ну что, Тенёчек, – словно говорят его глаза, – теперь мы точно в одной лодке. Или в одной душевой кабинке. И что теперь ты сделаешь?».

Я во все глаза смотрю на Ярослава и не могу двинуться с места. Сердце вырывается из груди. Несмотря на холодные капли, на то, что всё тело покрыто мурашками, я вся горю изнутри. Будто в лихорадке.

Словно в замедленной съёмке он поднимает руку вверх, задевая случайно грудь тыльной стороной ладони. От этого прикосновения всё во мне вытягивается в струну, готовую порваться в любой момент. Во мне вспыхивает что-то странное, что-то порочное и неправильное…

Его пальцы касаются моей щеки. Я зажмуриваюсь, пока он обжигающе проводит ими, описывая овал моего лица. Чувствую, как напрягается его и без того напряжённое тело. Кажется, он… возбуждается?

И только в этот момент мой мозг наконец-то возвращается на место и сигнализирует об опасности. Теперь уже вполне себе реальной. Тормасов и я… под струями душа… Он меня трогает! А дальше… дальше может быть только хуже.

Учитывая его предыдущее поведение, его наглая шутка может зайти куда дальше.

– Не трогай меня! – выдыхаю я и упираюсь руками в его железобетонные плечи.

Я давлю со всей силы, и получается наконец-то освободиться. Не потому, что стала сильнее вдруг, а потому, что он сам отпускает. Я распахиваю веки и вижу его взгляд. Он без всякого стеснения жадно рассматривает мою грудь, обтянутую мокрой тканью. Я ахаю и прикрываюсь ладонями. Он скользит взглядом ниже, описывает мои бёдра, возвращается к лицу.

В его чёрных глазах почти не видно зрачков. Сплошное море всепоглощающей тьмы, подёрнутой возбуждённой оболочкой. Он сглатывает, и его кадык нервно дёргается. А джинсы откровенно топорщатся, показывая, какой эффект моё мокрое, жалкое состояние оказывает на него.

Я не могу пошевелиться. Просто настороженно наблюдаю за ним. Мы стоим друг напротив друга, как в клетке. Два зверя. Один – опасный хищник, а второй – маленькая, беззащитная жертва.

– Чёрт, – шепчет Ярослав и проводит рукой по лицу, будто пытается отогнать наваждение.

Резко дёргается к крану и выключает воду. Без всяких слов открывает дверь и выходит наружу, оставляя меня в кабинке. Униженную, раздавленную, с его рубашкой в моих ослабевших от страха руках. Так и держу её, вцепившись, как в спасательный круг. Мне противно от самой себя, от своего тела, которое так предательски отреагировало на его прикосновения.

Не в силах больше справляться со своим диким напряжением, я опираюсь спиной на холодную стену и съезжаю вниз на пол. Обхватываю колени руками, и с глаз срываются первые слёзы. Истерика. Я рыдаю, пытаясь приглушить звуки, используя рубашку Тормасова вместо платка. Терять уже нечего, да и я особо не анализирую своё состояние.

Мне просто плохо. Невыносимо плохо.

Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько растоптанной.

Даже когда арестовали отца, даже когда посыпались обвинения на нашу семью за тот бункер с контрабандой, даже когда журналисты вылавливали меня у школы, чтобы задать унизительные вопросы… Всё это меркнет по сравнению с тем, что я сейчас испытала.

Он смотрел на меня, как на объект своей похоти. Мой враг, тот, кого я ненавижу всем сердцем, хотел меня! А я… дрожала и… чувствовала что-то неправильное, что-то низкое и отвратительное. Чего никак не должна была испытывать.

И что же мне теперь делать? Куда бежать? Как в таком виде идти куда-то?

Дверца снова открывается и передо мной появляется Тормасов. Его ноги всё так же обтянуты мокрыми джинсами. Он даже не смотрит на меня. Сейчас он совершенно невозмутимый, и уже совсем не такой, каким был пару минут назад. Словно ничего особенного и не произошло.

– Держи, – говорит мрачно и протягивает мне какие-то вещи.

Я автоматически принимаю их, даже не рассматривая. Только сижу и гляжу на него снизу вверх, сквозь пелену слёз и соплей. Жалкая Тенина, похожая теперь на то самое прозвище, которое он для меня выдумал. Просто тень.

– Хотя бы сухое. Можешь не возвращать, – бросает он металлическим, холодным тоном. Потом всё-таки опускает взгляд на меня, и будто справившись со своим смятением, добавляет с привычной усмешкой: – Сожжёшь, как куклу вуду, представляя, как это я корчусь в агонии.

Разворачивается и выходит, хлопая дверью.

Я опускаю глаза на вещи. Какая-то спортивная форма. Ну точно. Тут же есть, наверняка, его шкафчик. Я принюхиваюсь, но не чувствую ни запаха пота, ни его парфюма. Только свежесть стирального порошка. Надо же. Ещё и чистое мне выдал.

В чём подвох? Зайдёт, когда я буду переодеваться?

Я подскакиваю на ноги, и дёргаю задвижку на двери. Торопливо скидываю с себя мокрую одежду и переодеваюсь в сухую мужскую. Выгляжу теперь, наверняка, нелепо, но мне всё равно. Я не задержусь в универе ни на секунду, пойду сейчас в общагу зализывать свои душевные раны и постараюсь забыть этот кошмар.

Первый день прошёл не просто комом, он прошёл катастрофой вселенского масштаба, и я совершенно не уверена, что дальше будет лучше.

Я выжимаю свои вещи и рубашку Тормасова (а что делать, придётся вернуть ему её в чистом виде, выглаженную и без кофейных пятен, чтобы не давать ему повод для насмешек хотя бы по поводу этой дурацкой ситуации с кофе), после этого только открываю дверь и выбираюсь наружу.

Мой взгляд тут же находит Ярослава. Его мокрые джинсы лежат на скамейке, и с них натекла уже приличная лужица. Сам он натягивает как раз футболку. Почти такую же, как и у меня, только у него синяя, а на мне чёрная.

Мы сталкиваемся глазами. Он всё такой же суровый, хмурый. Больше никакого желания во взгляде, только маска презрения и ненависти. Всё вроде бы встало на свои места, но… я помню, слишком отчётливо всё ещё помню, что было между нами в душевой кабинке.

– Золушкиной обуви нет, уж извини, – хмыкает он, кивая на мои насквозь промокшие кроссовки.

С них тоже уже натекло на пол раздевалки. Я вспыхиваю, и прижимая к себе вещи, пулей вылетаю из помещения. Обувь неприятно хлюпает, пока я бегу по лестнице вниз. Я не уверена, что найду Яну на том же месте, но с удивлением обнаруживаю её именно там.

В компании второго Тормасова. Притормаживаю.

Они вроде уже не испепеляют друг друга ненавистными взглядами, а просто язвительно парируют, продолжая свою словесную дуэль, но при моём приближении замолкают. Яна прислоняет руку ко рту, распахивая широко глаза, а Тихон… хищным, цепким взглядом проходится по мне с мокрых волос до мокрых кроссовок. В его взгляде читается откровенная тревога.

– Боже! – первой срывается с места Яна, обхватывает мои руки. Испуганно шарит по моему лицу: – Что это на тебе?! Что он сделал? Он тебя тронул?

– Ничего, – выдыхаю я тихо. – Это… нелепая случайность.

Знаю, что кривлю душой. Если бы он меня не затолкал в кабинку, если бы не заставил стирать, если бы вообще не лез… ничего бы этого не было. Но купание всё-таки произошло по моей вине.