– Нам куда встать? – она засуетилась.

– Ступай за мной, – Бартенев потянул. – Стой. Семён все подаст. Ты держишь поднос с игристым, я подаю пряники*.

– Я не думала, что будет так много гостей, – Софья сияла улыбкой, на какую откликались: поздравляли искренне, от сердца.

– Рада? – тихо спросил Бартенев и получил в ответ лучистый взгляд синих глаз.

Много время спустя, когда свадебный стол опустел, когда гости утомились, танцуя, Бартенев отыскал взглядом Куломзина и кивнул ему; друг не подвел, поняв все и сразу.

– Огненная потеха! – крикнул Никита, взбодрив уставших. – На площади! От Алексея Петровича подарок в честь молодой жены!

Софья качнулась вслед за всеми, однако, Бартенев удержал ее, прошептав:

– Синичка, хочешь идти? – спросил и ждал ответа.

– А можно не пойти? – она облегченно выдохнула. – Алёша, не хочу. Я все вспоминаю Щелыково, когда ты привез шутихи. Тогда думала, что погибну. Горькая потеха получилась.

– Забудь. Не вспоминай дурного, иначе рассержусь.

– Я все равно не испугаюсь, – она лукаво улыбнулась. – Надо попрощаться. Вон уж и Верочка зовет.

Через время, когда последний гость покинул переднюю, Софья прислонилась плечом к стене и обернулась к Бартеневу:

– И кто сказал, что ассамблеи – это весело? Сутолока, пустословие и никакой радости, – она улыбнулась. – Я так проголодалась.

– Приказать подать? – Бартенев скинул богатый камзол и бросил его на перила лестницы.

– Нет, – Софья чуть смутилась. – Алёша, дай мне немного времени, я...

– Я дам тебе все, что ты пожелаешь, – он шагнул к ней и крепко обнял. – Откуда печаль в глазах, синичка?

– На свадьбах принято плакать, – она вздохнула и прижалась щекой к его груди.

– Устала? – Бартенев прикоснулся губами к виску жены.

– Нет, – она зажмурилась и улыбнулась. – Отпустишь меня ненадолго? Я скоро.

Алексей не посмел удерживать ее, смотрел как легко она поднимается по лестнице, а после ушел в свои покои, где поджидал его верный Семён; тот подал умыться, помог переодеться и тихо ретировался, притворив за собой дверь.

Бартенев бродил по покоям, стараясь унять волнение, такое непривычное и такое будоражащее. После вздрогнул, когда дверь приоткрылась и на пороге показалась...Настасья:

– Софья Андревна велели, – служанка поставила на столик поднос с закусками и чарками.

– Ступай, – в Бартеневе закипал гнев, порожденный обидой: Софья не торопилась к нему.

– Долгия лета, – пролепетала Настя и выскочила за дверь.

– Долгия лета ожидания, – проворчал Алексей и нахмурился. – Ладно, пеняй на себя.

Он ринулся к двери, распахнул ее и столкнулся с Софьей; та стояла, опустив голову и крепко зажав в кулачке ворот шлафрока.

– А я вот... – она замялась.

Бартенев не вынес ни своего волнения, ни ее:

– Я очень рад тебе, – заговорил быстро и горячо. – Когда бы ты ни пришла, я всегда буду рад тебе.

– Я знаю, только... – ее щеки покрылись румянцем.

– И я знаю, – Бартенев подхватил ее на руки и понес к себе.

– Алёша, отчего же ты сердишься? – Софья обнимала его за шею теплыми руками.

– Не сержусь, – он усадил ее на постель и потянулся снять бархатные башмачки. – Ты не спешила.

– Я торопилась, как могла, – Софья принялась оправдываться.

– А я ждал, сколько мог, – Бартенев взял ее за пятку. – Маленькая.

– Щекотно, – они поморщилась.

– Синичка, – Алексей не справился с собой, утратил сдержанность и оставил жадный поцелуй на ее шее. – Об одном прошу, не бойся меня.

– Я не боюсь, – она потянулась к его волосам, запуталась пальчиками в смоляных прядях.

Бартенев прислонился лбом к ее лбу, вдохнул чарующий запах фиалок и позабыл себя; его поцелуй отнял у нее возможность говорить, а ее ответный порыв – лишил его рассудка; легкий ее шлафрок полетел на пол, вслед за ним – шелковая рубаха. Он чувствовал ладонями теплый атлас ее кожи, жадно упивался ароматом ее тела и жаркими смелыми поцелуями, которые она дарила ему. Он увяз в сладости ее любви, готов был задохнуться и погибнуть в ее объятиях. Она же отдавалась его любви, самозабвенно и радостно, но вскоре дернулась и сжалась, и Бартенев принялся возвращать долг за боль, которую причинил. Он шептал ей о своей любви, осыпал поцелуями и снова шептал, она обнимала и слушала, прикрыв глаза и нежно улыбаясь. Он заставил ее забыть о боли, а она в ответ едва не погубила его пылкой страстью.

Много время спустя, когда обессиленный Бартенев потянулся обнять Софью, она со смехом сказала:

– Оказывается, ты умеешь быть красноречивым.

– Приходи почаще, синичка, – он поцеловал влажный ее висок и зарылся лицом в ароматные светлые локоны. – Мое красноречие буйно цветет только рядом с тобой.

– Может, мне и вовсе не уходить? – она провела ладошкой по его груди.

– Думаешь, я отпущу? – ответил и снова потянулся к ней.

***

Колокол Ильинского храма, что на Русиной улице, громко звякнул. Звон его полетел по Костроме, добрался до Московской и ударился о стену большого дома Бартенева, разбудив хозяина.

– Софья... – сонно пробормотал Алексей, протянув руку.

– Я еще немножко посплю, – едва слышно отозвалась Софья, обхватив его ладонь теплыми пальцами. – Я совсем немножечко...

– Спи, синичка, – Бартенев открыл глаза и повернулся к жене. Он хотел, чтобы она проснулась, и он стал первым, кого она увидит этим утром.

Софья не подвела его и теперь: приоткрыла глаза, улыбнулась и поцеловала его в плечо.

– Я тебя утомил? – спросил, улыбнувшись.

– Я не стану упрекать тебя за это, – Софья присела на постели и сладко потянулась. – Прикажу подать тебе умыться и завтракать...

– Не уходи, – Бартенев ухватил ее за локон.

– Но...

– Не уходи.

------

Игристое и пряники - в старину жених и невеста принимали свадебных гостей вместе, угощая игристым и медовыми пряниками.

Эпилог

Кострома, начало декабря, 1743 год

Мари очнулась от тревожного сна, присела на постели отдышаться, после откинула от лица смоляные волосы и подняла голову, глядя из-под долгих ресниц на Казанскую икону Божией Матери. Темные локоны барышни прилипли к вискам, облепили стройную белую шею и легли на плечи жарким кружевным платком.

– Господи, спаси и сохрани. Один и тот же сон. Да сколько ж можно? – девушка перекрестилась, вздохнув легче, а после встала с постели и крикнула служанку, какая не замедлила явиться: принесла хозяйке умыться, причесала, помогла одеться и подала башмаки.

– Марфа, что маменька с папенькой? – спросила Мари. – Спустились в столовую?

– Нет, барышня, сидят в гостиной, вас дожидаются. Софья Андревна смеются, а Алексей Петрович улыбаться изволят.

– Спасибо, Марфуша, ступай, – Мари отпустила прислугу, а сама подошла к окошку, за каким была все та же улица Московская, все то же яркое синее небо и люди, спешащие по делам: веселые и улыбчивые.

– Отчего же так муторно? – барышня изогнула брови: темные, красивого рисунка. – Отчего так плохо?

Мари снова вздрогнула, вспомнив свой сон, какой видела часто, а после печально поникла, понимая, что тоска поселилась в ней с того дня, как случайно наткнулась в кабинете отца на старое пожелтевшее письмо, писанное ее дедом, Петром Бартеневым. Барышня часто перечитывала его, когда батюшки не было дома, и всякий раз сердце ее замирало: любовь, которой дышали строки послания, заставляла ее печалиться. Мари, какой неделю тому исполнилось восемнадцать, еще ни разу не была влюблена; сколько родовитых блестящих кавалеров сваталось, скольким она отказала – не счесть, и все потому, что ни один из них так и не смог заставить ее сердечко биться горячо или хоть мало-мальски быстро.

Она знала, что за глаза ее называют Снегуркой, что ее красота притягивает людей, а некоторая молчаливость и отстраненность, какая досталась ей в наследство от отца, порождает любопытство, а вслед за ним – множество слухов, один другого загадочнее. Мари Бартенева, какую признавали первой красавицей Костромы, чувствовала себя несчастной, опасаясь, что сердце ее, и правда, ледяное.