– Алёшка, уймись! – Куломзин стянул шапку с головы, подкинул ее высоко и засвистел. – Праздник нынче, а ты лоб наморщил! Таким лешаком к невесте пойдешь? Эдак она сбежит из-под венца. Улыбнись, друже, развеселись!

Бартенев постарался выглядеть спокойным, однако, мысли тому не способствовали: ночью думал о Софье, о том, как непросто будет ей – юной – ужиться с ним. Он тысячу раз проклял свои лета, о каких она часто шутила, опасаясь несогласия меж ними в супружестве. Алексей догадывался, что все тревоги лишь плод его фантазии, но отринуть не мог, позабыть – и подавно.

Бартенев верил в свои чувства, но уверенности в Софье не ощущал, понимая, что влюблена в него оттого, что предстал перед ней героем и спасителем. Он прекрасно знал легкость натуры своей невесты, подозревал в ней ветреность, присущую юности, и совсем не хотел думать о том, что вскоре наскучит ей. Притворяться он не умел, знал, что не сможет изменить своего характера: вдумчивого, обстоятельного и, быть может, пресного.

– Софья, ты знала, за кого идешь, – шептал себе под нос Бартенев, глядя на церковь, что на Русиной улице, на гостей, собравшихся, чтоб своими глазами узреть венчание, о каком давно уж судачили в Костроме; шутка ли, сам Щелыковский леший, у которого золота некуда девать, женится на небогатой Петти. Впрочем, говорили и о том, что красота невесты суть есть главное ее приданое, в том соглашались и ничего дурного не видели.

– Алёшка, чего замер? – смеялся Никита. – Выходи, приехали.

Бартенев встрепенулся, поняв, что возок уж встал перед церковью, а он того не заметил, глубоко задумавшись. Пришлось подняться, поклоном приветствовать гостей и тех, кто пришел поглазеть на свадьбу.

– Давай, давай, – понукал Куломзин. – Встань тут, дождись сватов.

Бартенев неподвижно стоял там, куда определил его Никита, ожидая Кадникова и Юсупова, какие чинно выходили из богатой колымаги. Он время от времени бросал взгляды на дом Глинских, что стоял рядом с храмом, примечая все: суету у ворот, нарядного и благостного Герасима, снег на заборе и даже пушистую кошку, какая пропетляла меж сугробов и юркнула за угол.

Он тяжко вздохнул, чувствуя на себе любопытные взгляды, а после поднял голову к небу, необычайно синему и прозрачному. Солнце на миг ослепило его, но и порадовало яркостью, какая украсила все вокруг: снег искрился, отливал серебром, будто нарочно принарядил Кострому к свадьбе.

– Идут, – шепнул Куломзин, встав рядом. – Софья Андревна чудо как хороша. Тебе повезло, Алёшка.

Бартенев подобрался, устремив пристальный взгляд на Софью: та сияла красотой, нарядом редкой изысканности и вкуса. Свадебное платье спорило белизной со снегом, долгая фата обрамляла личико барышни, белый мех укрывал хрупкие ее плечи, а серьги с турмалином – подарок к сватовству – поблескивали и искрились на солнце. Впрочем, через миг Алексей догадался, что невеста в смятении: об этом говорил ее взгляд – тревожный и немного смущенный.

Народ, что собрался у церкви, загомонил, гости зашевелились и подались вперед. На паперти образовалась сутолока, какая и позволила Бартеневу нарушить приличия и подойти ближе к Софье. Краем уха он слышал приветствия сватов, громкие и бодрые ответы Глинских, что явились к венчанию, но без Андрея.

Алексей не стал терять времени, зная, что его ничтожно мало для серьезного разговора:

– Софья, послушай, – тихим голосом начал он, – если не уверена в своем выборе, если сомневаешься, я сей же миг отпущу тебя.

Она вздрогнула и подняла на него взгляд: синие глаза сверкали изумлением и обидой:

– Алёша, ты передумал? – ресницы ее затрепетали. – Я догадывалась, что ты откажешься. Чувствовала.

– Софья, что ты? – Бартенев затревожился, шагнул к ней ближе. – Никогда не откажусь, ни за что.

– Я не понимаю... – она нахмурилась. – Тогда к чему такие речи?

– Синичка, ты ведь знаешь какой я. Тебе будет непросто со мной.

– О, мон дьё, – она вздохнула облегченно и просияла улыбкой. – И это все? Ты не хочешь делать меня несчастной?

– Я сделаю все, чтобы ты стала счастливой, – голос его дрогнул.

– Ты обещал на мне жениться? – она склонила голову к плечу.

– Обещал, – он уверенно кивнул.

– Ну так сдержи слово, – она засмеялась. – Едва до обморока меня не довел.

– Софья, ты понимаешь, что тебе придется жить со мной? Это навсегда, – Бартенев очень хотел, чтобы это навсегда было счастливым.

– Алёша, – голос ее стал невыносимо нежным, как и взгляд, – я очень люблю тебя. И это все, что я могу сказать в свое оправдание.

– Тебе не в чем оправдываться. – В душе Бартенева все еще звучало ее нежное признание, делая счастливым.

– Да? – она кокетливо похлопала ресничками. – А смотришь так, будто я виновата. Алёша, сделай милость, отойди. Глядят на нас, а мы суесловим у притвора.

Бартенев выдохнул, успокоился и решил, что все его терзания и надуманные беды разрешимы, ибо необратима лишь смерть, а она покамест не торопится ни за ним, ни за очаровательной интриганкой, какая чудом согласилась стать его женой.

– Если ты настаиваешь, так и быть, женюсь, – сказал Бартенев ехидно и отступил на шаг.

– Невыносимая любезность, – Софья тихонько хихикнула. – И удручающее благородство.

Бартенев искал для нее красивые слова, он хотел сказать ей о своей любви, но не смог, поняв, что никакие речи, даже самые витиеватые, не смогут передать его чувств.

– Алёша, я знаю, что ты меня любишь. Можешь не говорить мне об этом, – Софья улыбнулась очень тепло и искренне. – Ты так морщишь лоб, что мне тебя жаль. Ну не мучай себя, не ищи слов.

Он уже собрался ответить ей, сказать, что она – дар Божий, но не успел: Куломзин кивнул и указал ему на притвор, за каким виднелось церковное нутро в сиянии свечей и лики икон, сулившие прощение и благодать. Бартенев скинул шубу, какую подхватил расторопный Никита, заметил, что и с плеч Софьи сняли мех, после сделал шаг и уж более не думал ни о чем, кроме девушки, что стояла рядом с ним.

Венчали быстро, как и велел император после одной из свадеб, где утомился стоять и слушать. Бартенев не был признателен теперь Петру Алексеевичу, почувствовав глубину обряда и сакральный его смысл. Он был серьезен, принимая новую свою ипостась и радуясь ей. Трепетание свечей, запах мирры и ладана, голос церковника – все это смешалось в один чудесный миг, в каком он был и собой, и ею – маленькой девушкой, что доверила ему свою честь и свою жизнь, приняла его имя и стала его семьей, надев обручальное кольцо.

– Господи, Боже наш, славою и честью венчай их! – батюшка свершил таинство.

Бартенев выдохнул и крепко взял Софью за руку мгновенно ощутив ее ответное пожатие. Гости, что стояли за их спинами, тихо зашептались и потянулись вон из храма, пошли и молодые – рука в руке, плечом к плечу. И уже на паперти, когда яркий солнечный свет ослепил, когда оглушил малиновый колокольный звон, Бартенев обернулся к жене и сказал:

– Синичка, если сей миг пойдет снег, я не удивлюсь. Вечор Семён уморил меня нытьем и перечислением добрых примет.

– Откуда ж ему взяться? – отозвалась Софья весело, глядя в небо. – Морозец, ясно.

Она не успела договорить: посыпалась мелкая снежная пыль, сиявшая не хуже самоцветов, осела на плечах молодых, на волосах и на счастливых лицах, а после слетела легко и развеялась.

– Дедушка Мороз подарок прислал, – Софья вздрогнула.

– Добрый и щедрый, – усмехнулся Бартенев. – Синичка, не дрожи, я рядом.

До дома Бартенева добрались весело: Никита задорно свистел и швырял в толпу серебро, народ в ответ кричал, даже именитые гости поддавшись веселью, гомонили и смеялись. Свадебный по езд растянулся по всей Московской: возки и колымаги заполонили улицу.

– Алёша, как красиво, – восторженно прошептала Софья, войдя в огромную переднюю, украшенную к празднику.

Бартенев не ответил, глядя на красавицу жену, зная наверно, что для нее все сегодня впервые: венчание, ассамблея и толпа гостей.