– Ауфидерзейн, герр Глинский, – Софья приняла испуганный вид и постаралась не улыбаться, когда вышла из комнаты и крепенько притворила за собой дверь.

– Сестрица, – по лестнице спускался недовольный Митя, – батюшка не отпустил с тобой. Велел Герасиму свезти, если есть нужда. Он уж запрягает, жди у крыльца.

Софья удивилась и изрядно: дяденька дозволил личный визит! Но радость пересилила, не оставив места раздумьям и сомненьям. В кои-то веки отпустили без братьев, так еще и с Герасимом, веселым мужиком из дворни, какой таскал маленькой Софьиньке леденцы и лепил снежных баб под окном ее спаленки, чтоб распотешить сиротку. А ко всему прочему показал себя верным другом, какой ни разу не выдал барышню-плутовку, зная обо всех ее проказах.

– Митенька, братик, спасибо, – девушка расцвела улыбкой. – Ты дяденьку уговорил?

– Отец сам решил, – признался Митя. – Вот диво так диво.

– И то верно, – ответила Софья, надела меховую шапочку и убежала. Выскочив на крыльцо, барышня чудом сдержала восторженный визг и спрыгнула со ступенек, будто девочка.

– Здравы будьте, Софья Андревна! – Герасим лихо подкатил к крыльцу и сошел с облучка богатой колымаги*. – Неужто Михайла Ильич отпустил на волю? Вот так оказия! Эк у вас глаза-то блещут. Довольны, барышня?

– Довольна, ой, как довольна! – Софья подобрала юбки и полезла в колымагу. – Прокатишь меня?

– С ветерком, барышня! – довольный мужик сдернул с головы шапку и поклонился. – С вами хоть на край света!

– Герасинька, на край света не надо, – Софья покачала головой. – Обед пропустим.

– Умеете вы пыл остудить, – хохотнул мужик. – И то верно. Что за жизнь без харчей? Вот как хотите, а лучше костромского насолодника* ничего нет.

– Так едем в калашный ряд! – Софья радостно подпрыгнула на мягком сиденье. – Герасинька, грех не угоститься в такой день. Да и не завтракала я, проголодалась. А мы бы с тобой калачей пожевали, горячим запили. Ой, у Копытина на лотке такой сбитень славный с кардамоном. Едем, голубчик, едем скорее!

– Все, что пожелаете, Софья Андревна! – Герасим забрался на облучок, высвистал лошадям, а те и послушались, понесли по деревянной мостовой.

– Герасинька, гони! – подначивала Софья, высунувшись из окошка.

– Барышня, эдак помчимся, задавим кого, – кричал с облучка мужик.

– А то не твоя забота, – барышня щелкнула белыми пальчиками, послав Герасиму каплю удачи.

Промчались по Русиной, лихо свернули к калашным рядам, а уж там суета и веселье: народец кричал-торговал, ребятишки сновали туда-сюда, торговки надсаживались, зазывали покупать свежих хлебов.

– Барышня, сей миг я, – Герасим соскочил с колымаги. – Горячего куплю и быстро к вам.

– Погоди, голубчик, – Софья достала монету и протянула мужику. – Герася, поторгуйся, сделай милость. Уж очень весело.

– А то как же, – подмигнул мужик. – Распотешу, барышня, не сумлевайтесь.

И ведь не подвел! Софья смеялась, слушая перепалку красавицы-торговки и хитрого Герасима: лаялись в охотку, с огоньком и белозубыми улыбками на счастливых лицах.

В солнечном ярком свете небо стало синее, легкий морозец бодрил, а горячий сбитень и мягкий калач, каких сторговали за бесценок, казались вкуснее во сто крат. Оттого и улыбка за лице Софьи не угасала, а ее веселый щебет с хитрым Герасимом не смолкал. И все бы ничего, да случилась оказия: паренек в измаранном и продранном тулупе попался за воровстве.

Торговец поймал голодного вора, ухватил за шиворот и орал, что есть мочи. Паренёк изворачивался, норовя вцепиться зубами в руку купца, да не управился: тощ был и малосилен перед крепким мужиком.

Софья кинула недоеденный калач, выскочила из колымаги и побежала на крик. Не побоялась оказаться в толпе, не испугалась, что затопчут, видела лишь оголодавшего паренька и его испуганные глаза.

– Стой, погоди, – барышня подошла к купцу. – Заплачу за него. Отпусти.

– Здравы будьте, Софья Андревна, – поздоровался купец, видно, узнав воспитанницу чародеев Глинских. – Непорядок ведь. Хлеб спёр, а за это положено плетей.

– Я отдам, – Софья достала крупную монету и протянула купцу. – Пусти мальчика.

– Уж простите, барышня, никак не могу, – торговец дернул тощего вора.

– Пусти, – Софья вцепилась в парнишку. – В чем его вина? В том, что голоден? В том, что ноги едва держат? Пусти!

В тот миг воришка извернулся, скинул замызганный тулуп, оставив его в руках купца, а сам уж повернулся бежать, да не тут-то было; торговец вытащил из-за пояса кнут и взмахнул, чтоб наказать паренька. Софья без раздумий встала меж плетью и вором, дожидаясь удара, а его и не случилось: Герасим встрял, удержав руку бьющего.

А там уж и крик поднялся страшный; Герасим бил морду купцу, торговки кричали друг на друга, рядом затеяли драку двое работных, а вместе с ними и все те, кто не пожелал остаться в стороне.

Софья не иначе как чудом выбралась из толпы, отряхнула подол, поправила шапочку, а через миг уж хохотала. Драка-то вялая получилась: бился народец ради потехи, а не со зла; Герасим допинывал купчину, наказывая его за барышню, торговки смахивали пот со лбов и смеялись, а мужики, какие сцепились, уж обнимались и знакомились.

– Барышня, не задело вас? – подскочил Герасим. – Зачем же вы под руку ему? Ведь ударил бы, зашиб!

– Перестань, мон шер, ничего ж не случилось, – барышня махнула рукой. – Купец-то жив?

– Ну как жив... – замялся ушлый мужик. – Да не опасайтесь, не помрет. Крепкий. Разве что зубов не досчитается. Вон гляньте, лежат в грязи. А и мало ему! Руку на вас поднял!

– Не на меня, голубчик, а на вора. Заплати ему, Герасинька, и дядюшке об этом ни гу-гу, – Софья подала золотой. – Все ж и моя вина есть. Вор он и есть вор, но ведь голодный, тщедушный. Жалко.

– Софья Андревна, вот гляжу я на вас и диву даюсь, – Герасим подсадил барышню в колымагу. – Себя не пожалели, а за чужого вступились. И не родовитого какого, а простого. Вы и меня тем годом спасли, а про себя и не подумали. Дай вам Бог.

– Герася, что на тебя нашло, не пойму? Весело же было, смеялись, сбитень пили, так чего ж ты заговорил, как отец Панфирий? И как было не вступиться, если ты город от пожара спас? Голубчик, давай боле не будем об этом. У меня вот калач еще остался, хочешь пополам? – Софья разломила пышного хлеба и протянула мужику через открытую дверцу колымаги.

– И то верно, – опомнился Герасим. – Жизнь-то короткая, чтоб всякий раз слезами умываться. Сбитню еще прикажете?

Софья уж открыла рот ответить, но замерла, глядя поверх голов людишек, которые все еще толпились на месте потешной драки. Чуть поодаль стоял высокий мужчина и смотрел на нее сурово; глаза черные, волосы – еще чернее, сам редкой стати и в дорогой шубе нараспашку, из-под которой виднелся темный камзол.

– Герася, а это еще кто? – Софья кивком указала на незнакомца и откусила калача. – Мрачненький.

– Этот? – Герасим нахмурился. – Алексей Петрович Бартенев. Щелыковский леший.

– Ох ты... – Софья едва не присвистнула, поняв, кто перед ней.

Об Алексее Бартеневе ходило много слухов и все потому, что знали о нем очень мало: сын Елены Кутузовой и Петра Бартенева из рода магов-воинов был близок к самому императору Петру Первому, с каким стяжал победу в долгой Северной войне, тем и помог назвать Россию империей*. Вдобавок богат, как никто иной в Костроме: земли, люди, мануфактура и свой малый флот на Волге. Однако слыл угрюмым и нелюдимым, жизнь напоказ не выставлял и на ассамблеях не показывался, бывая в городе наездами.

Софья частенько проезжала мимо роскошного особняка Бартенева с чугунными витыми воротами и долго потом удивлялась: на что ему такой дом, если он поселился в Щелыково, в родовом имении чародеев Кутузовых, что владели древней волшбой, природу которой мало кто понимал. То ли защитники, то ли воины, а может, серединка на половинку. Из вотчины своей они не выезжали и близкого знакомства с чародеями из других семей не водили, одним словом, – нелюдимы.