Через пять минут сопения, глухих ударов и брани, стенка Щербатовых подалась, прогнулась и лопнула, как скорлупа, разлетевшись малыми кусочками по льду Меры. Бартенев окриками подначил своих, отправив добивать противника.

Чудно, но Алексей, оставшись на свободном пятачке, обернулся, выискивая Софью. Увидал: она прыгала, смеялась и носилась вокруг Кутузова! Шапочка ее упала с головы, муфту она кинула, да, видно, позабыла о ней. За барышней бегала служанка Настасья, подбирая оброненное и пытаясь надеть на Софью; та не замечала стараний девушки, как и смеха Кутузова, который хохотал, глядя на нее и хлопал себя по коленкам.

Бартенев, заглядевшись на Софью, вновь ощутил давешний листок на сердце и понял, что тот цепляется из последних сил, не давая хозяину сойти с ума и утонуть в водовороте чувств. За этим трепыханием Алексей не заметил, как подкрался к нему ражий мужик из ватаги Щербатова, а потому пропустил удар, какой пришелся ровно в грудь. Бартенев упал, раскинув руки, а мужик с руганью отошел: в кулачных не били лежачих.

– Все ж одолела меня, – хохотнул Бартенев, глядя в небо. – Свалила с ног, мелюзга синеглазая.

------

Меховые рукавицы - на кулачные бои надевали меховые рукавицы и шапки, чтобы смягчить удары.

Знатная ватага - некоторые купцы и дворяне держали собственное кулачное войско. На ставках зарабатывали немало денег.

Гудок - трёхструнный смычковый музыкальный инструмент восточных славян, известный со времён Киевской Руси.

Кураж - (фр.) - смелость, отвага.

Подложить свинью - свинья - позвоночная кость животного (чаще свиньи) заливалась металлом для тяжести. Некоторые нечестные бойцы зажимали ее в кулаке, чтобы удар был тяжелее. Оружие гопников в СССР (отголоском) называлось свинчаткой, и не только потому, что отливалась из свинца.

– Намерзлась я, Софинька, – Вера отложила салфетку. – Задержались уж очень на Мере. Вон и Василь Иваныч обеду не сошел. Да и в мыльню не захотел, устал.

– Так оно лучше, – подала голос Ксения. – При батюшке и не поговоришь, все цыц, да умолкни. Так что там нынче было-то?

– Оу, это было незабываемо! – Софья засмеялась. – Алексей Петрович триумфатором, Александр и Федор – соколами! И мой человек победы стяжал. Вышел первым сам на сам. Напрасно ты, Ксюша, не поехала с нами.

– Чего я там не видала? – хозяйская дочка отмахнулась. – Вставать ни свет, ни заря, чтоб увидать, как мужики деруться? Мне и дома хорошо.

Софья взглянула на Веру, а та безмолвно просила молчать, видно, не хотела споров за столом.

– Твоя воля, – барышня не стала печалить Кутузовскую вдову, и не задела Ксению ни словом, ни взглядом. – Спасибо за обед, Верочка, а тебе, Ксюша, за беседу. Пойду, дела.

– А какие у тебя тут дела? – хозяйская дочь спросила недобро, да еще и бровь изогнула надменно.

– Дела всегда найдутся, если лень от себя гнать, – не сдержалась Софья, зная, что Ксения из породы лежебок. – Ну да каждому свое, не так ли? Увидимся.

– Ну, да, ну, да, – бросила Ксения на прощание и отвернулась.

– Софинька, так я загляну к тебе перед сном, – Вера постаралась смягчить грубость племянницы.

– Буду рада, милая, – Софья встала из-за стола, поцеловала Веру в щечку. – А с письмами помогу, даже не сомневайся.

– Дай тебе Бог, голубушка, – вздохнула вдовая. – Писать-то я не мастерица. Все с кляксами, да с помарками. Неловко, право слово, перед купцами. А просить боле некого. Разве что, Алёшу, так у него и без меня дел немало.

– Сколько ж дел-то у всех, – Ксения рассмеялась недобро. – Прям холопы.

– Ксюша, что ж ты, душа моя... – Вера растерялась, замялась и снова смотрела просительно на Софью, умоляя взглядом, не замечать слов племянницы.

– До вечера, – и снова барышня пожалела вдову, которой – она знала – приходится несладко в доме деверя: жила ни прислугой, ни госпожой, обо всех хлопотала, а взамен получала лишь работу, какую никто боле не хотел делать.

Софья вышла из столовой, прошлась до лестницы, но подниматься в свои покои не стала, а спустилась к людской. Приоткрыла дверь и заглянула одним глазком, надеясь встретить Герасима, а тот и не замедлил появиться:

– Софья Андревна, – сияющий мужик вышел к ней, – спасибо. Видать, за всю жизнь с вами не разочтусь. Заработал нынче немало. Еще один бой на Масленную, и откуплюсь!

– Герасинька, голубчик, как же я рада, – Софья положила руку на плечо мужика. – Чего ж опять благодаришь? Ты все сам.

– Ну уж, – он отмахнулся. – Мне-то сказки не рассказывайте. Кто удачи послал?

– Тише, тише, Герася, – Софья оглянулась, опасаясь, что их подслушают. – Подумаешь, капельку добавила. А тот здоровый мужик, что вышел против тебя, мухлевал!

– Знаю, – кивнул Герасим. – Ногой-то он меня пнул*, зараза такая. Если б не ваша волшба, так я бы кубарем. И прощай ставка.

– Не ушибся? – Софья встревожилась, оглядела приятеля. – Цел?

– Цел, – похвастался мужик. – И в баню уж сбегал, смыл недуга, намыл здравия. А господа-то еще в мыльне. Родька им туда и снеди отнес.

– Намерзлись, – она кивнула рассеянно. – Я и сама чуть...

– Не чуть, – Герасим затревожился, шагнул ближе. – Ступайте к себе, прилягте. Вон уж глазки слипаются. Шутка ли, с рассвета на морозе. Эдак захвораете у меня.

– И ты передохни, Герася.

– Ага, отдышусь. Лешак ваш пожаловал мне серебра. Сказал, в стенке я хорош, заработал.

Софья смутилась: не могла понять доброты Бартенева, но радовалась ей, зная как-то, что уважил Герасима из-за нее.

– Пойду, – сказала тихо и ушла.

В своих покоях Софья уселась на диванчик, обернулась к окну, провожая солнце, какое склонилось над высокими елями, прощалось, оставляя землю темноте. Барышня затосковала, сжалась в комочек, а потом и вовсе задрожала, озябнув в теплой своей комнатке.

– Пересмеялась, – уверенно сказала она сама себе и поднялась взять теплую шаль, сердечный подарок умершей тётки Ирины. Платок богатый, широкий, самого лучшего пуха, и белый, что первый снег. Вот его и накинула на себя барышня Петти, вспомнив добрым словом покойную тетушку.

Долго не просидела, пошла к столу, взялась писать письмо опекуну, да не осилила. Положила руку на столик, уронила на нее голову и задумалась, замечталась. Кружила мыслями возле Бартенева, вспоминала, как хмурился, глядя не нее, но взор его казался ярче пламени, и вот то пугало. После вспомнила свои дурные сны и разговор, о каком просила Щелыковского лешего. Более довериться было некому: Верочка бы испугалась, Кутузовы подняли бы на смех, а Герасим усадил бы в возок и увез в Кострому.

Впрочем, очень скоро Софья, какая по натуре своей не могла долго грустить, встрепенулась и оставила дурные мысли, а после – и свои покои. Хотела пройтись, чтобы не маяться бездельем в ожидании ужина. Далеко не ушла, всего лишь до малой гостиной, какая казалась ей самой уютной комнатой в мрачном доме Кутузовых.

В сумеречной тишине прошлась Софья меж кресел, погладила спинку дивана, а после прислонилась к стене, согревая озябшие пальцы. Потом и вовсе прижалась к ней щекой, впитывая жар, какой поднимался из подвальной печи в господские комнаты.

– Стужа-то какая, – прошептала барышня, глядя в окно, за каким уж наливался алый закат. – Горячего хочется...

– Приказать? – Голос Бартенева застал Софью врасплох: уставшая и продрогшая, она осталась совершенно без сил, а потому знала, что не сможет достойно ответить ни на его колкости, ни на подначки, буде такие начнутся.

– Спасибо, сама я, – ответила тихо и повернулась уйти.

– Постойте, – Бартенев осторожно взял ее за локоть. – Устали? Присядьте, я прикажу сбитня с кардамоном.

– Не утруждайтесь, я... – она не нашлась в ответом, чувствуя усталость.

– Сядьте, – он потянул ее к дивану и усадил. – Не узнаю вас, сударыня. Вы не заболели?

– Нет, совсем нет, – она помотала головой и закуталась в теплую шаль.