– Леший не я, сударыня, – Бартенев обрадовался блеску ее глаз, пусть даже яростному. – Леших тут двое: Василий Иваныч и его старший сын Алексашка. Лучшие в империи, между прочим. Федор, тот аука*. Вот он и заставляет плутать по лесу.

– Шутите? – Софья от любопытства зарумянилась, чем несказанно обрадовала Бартенева. – А Ксения? Она кто?

– Не догадались еще? – улыбнулся Алексей.

– Кто же? – Софья похлопала ресницами. – Ссоры все время ищет, неприветливая, а дом свой любит, выходить не хочет, говорит, что ей и тут хорошо. О, мон дьё! Кикимора*?!

– Именно так, – кивнул Бартенев и уселся рядом с барышней. – Она бережет Очаг. Только тут, на этом месте, можно пережить Стужу. Под домом Кутузовых колдовской огонь, а тепло побеждает мороз.

– Надо же, – Софья улыбнулась, но вскоре в ее глазах снова заплескалась обреченность. – Я знаю, что жертва должна быть добровольной, Алексей Петрович.

– Я тоже это знаю, – он взял ее пальчики и сжал своими. – Но знаю и то, что вы не откажетесь. Вы слишком добры, Софья Андревна...Софья...

– Не так уж и добра, – она вздохнула. – Сегодня думала о том, чтоб сбежать. Потом в окно посмотрела, во двор. Там по снегу бежала Марьяшка, это дочка вашей стряпухи. Толстенькая такая, щекастенькая. Валеночки у нее маленькие, а шаль повязана огромная. Бежит, смеется. Алексей Петрович...Алёша, если я не пойду к ключику, она погибнет. Я не могу. Я не смогу так.

– Мы все не сможем, – он потянулся обнять ее. – Но так случилось. Софья, я годами воевал с Советом, чтобы дать отпор Карачуну, меня не услышали. И теперь я палач. Палач, понимаете?

– И как все будет? – она прильнула к нему, цепляясь за камзол, как иное дитя за подол матери.

– Не так, как всегда. Поверьте мне, – Бартенев затаил дыхание, чувствуя тепло ее тела и доверчивость, с какой она принимала его объятие и утешение. – Мы сделаем все, чтобы изменить обряд.

– Мы? – она подняла голову и смотрела теперь широко распахнутыми глазами.

– Мы, – он уверенно кивнул. – Софья Андревна, извольте причесаться, скоро начнем совет. Вы, конечно, и так несказанно хороши, но...

– Какой совет? С кем? – она изумилась, но скоро спохватилась: – Причесаться? Я что, растрепой?

Она мгновенно схватилась за волосы, начав приводить в порядок прическу:

– Какой вы все же, – ворчала. – Ну что вам стоило промолчать? Леший, истинный леший! Кстати, а кто вы среди этих леших? Вот только не говорите, что сам Святобор*!

– Помилуйте, – Алексей с трудом понимал то, что он говорит, заглядевшись на Софью, – я даже не Кутузов.

– Ну так где же ваш совет? – она поправила локоны и выпрямилась, сев на диване ровно.

– Настя! – крикнул Бартенев.

– Туточки, – девушка появилась скоро и осторожно вошла в покои.

– Зови Веру Семёновну, Герасима, – Бартенев оглядел служанку, – и сама приходи. Подай свечей и побольше.

------

Обреченица – жертва.

Леший – хозяин леса в славянской мифологии.

Аука – старинный лесной дух в славянской мифологии, верный друг лешего. Олицетворяет эхо, блуждающее среди деревьев, сбивает с пути тех, кто зашел в лес.

Кикимора - мифологический персонаж в славянской мифологии, преимущественно женского пола. Обитает в жилище человека и в других постройках, приносит вред и неприятности хозяйству и людям, но если дом и домочадцы ей нравятся, то она становится защитницей и помощницей.

Святобор – главное лесное божество в славянской мифологии, олицетворение вечно живой природы.

Софья едва ли понимала, что говорит Бартенев. Она сидела на диване, выпрямив спину, накинув на личико улыбку, и старалась удержаться от слез.

Барышня прекрасно понимала, что ничего не получится, что все усилия Бартенева напрасны, и сама себе виделась рыбкой, какую поймал для нее Герасим на ее пятнадцатилетие; два года тому мужик с разрешения опекуна взял барышню на Волгу и научил рыбачить. Софья помнила, как выловил он серебристую плотву и кинул на берег; рыбка билась, виляла хвостом в попытке добраться до реки и не смогла. Мужик подхватил ее, бросил в сеть и опустил в воду, где плотвичка ожила и забарахталась. Тогда барышня поняла, что сие не спасение, а всего лишь бессмысленная надежда и отсрочка смерти, и вышла правой: окончив удить, Герасим достал рыбу, нанизал на прут и понес от Волги. Вскоре плотва перестала дергаться и погибла.

Вот теперь Софья думала о себе, как о давешней рыбешке: усилия Бартенева давали призрачную надежду, но не избавление. Она бы не притворялась спокойной, но не смогла огорчить Алексея, не посмела свести на нет его старания. Софья видела, как тяжко ему теперь, как изгибаются сурово его брови, и сколько в глазах отчаяния, какое он пытался скрыть.

Меж тем Верочка приободрилась и сыпала вопросами, Герасим же поддакивал и решительно стучал себя кулаком по коленке. Служанка Настасья застыла столбушком возле двери и, затаив дыхание, слушала господ, прижимая к груди медный поднос.

– Алёша, дружочек, и что ж будешь делать, когда явится Карачун? – спрашивала Кутузовская вдова.

– Вера Семённа, я буду делать то, что умею лучше всего, – Бартенев говорил уверенно. – Торговаться и воевать. Если не получится первое, приму бой.

– Лексей Петрович, а об чем торговаться-то? – Герасим выпучил глаза. – Чай, не надо ему ничего. Неужто злата посулите?

– Герасим, я просил тебя думать, а ты что ж? – попенял Бартенев. – Вот как мыслишь, отчего Стужа пришла годом раньше?

– А пёс его знает, – мужик почесал макушку. – Может, Карачун так веселится.

– Он не веселится, Герасим, – покачала головой Вера. – Он жертву ждет.

После ее слов повисло тяжелое молчание, все посмотрели на Софью, какой понадобилось много сил, чтоб не отпустить беспечную улыбку с лица.

– Стужа пришла раньше потому, что у Карачуна стало меньше сил. Ему нужна жертва сейчас, а не через год, – Бартенев нахмурился и отвернулся от барышни. – Раньше мороз означал неминуемую смерть: ледяная зима, студеная весна, гибель урожая, скота и дичи. Холод и голод. Теперь иначе. Есть и зерна про запас, и солонина дольше хранится. Равно как и то, что есть приказы, какие уговариваются меж собой и перевозят провиант туда, где голодно. Губернии в союзе друг с другом. Карачуна стали меньше бояться, а стало быть, вспоминают реже. Позабытое зло теряет силу. Вот на том и думаю сыграть, предложить ему кое-что. Но тут иная беда, и она меня тревожит.

– Что за беда? – спросила вдовая.

– Возле Карачуна ничто не выживает. Один лишь Голубой ключик противится морозу и не леденеет. Начну торговаться, на это потребуется время, а в те минуты Стужа погубит... – Бартенев запнулся, сжал кулаки, – погубит Софью Андревну. У меня в крови боевая волшба, я, быть может, выберусь и дойду до дома, обмороженный, как боярич Стрешнев в свое время.

– И что ж делать? – Герасим озлился. – Что?!

– Искать, как согреться у колодца, – Алексей обернулся к Вере. – Ты Которкова, у тебя в крови защита, так измысли волшбу, чтоб хоть на малое время сохранила нас у ключика.

– Дружочек, да как же? – вдова растерялась. – Эдакое колдовство мне неведомо.

– И все ж подумай. Иначе...

Все умолкли, снова посмотрели на Софью, а она прикипела взором к Бартеневу, подумав, что никогда еще не виделся он ей таким красивым и сильным; соболиные брови сошлись у переносья, губы сурово сомкнулись, темные волосы блестели в пламени свечей, оттеняя смугловатую кожу. Она прощалась с ним теперь, жалея, что напрасно тратила время на пикировки, вместо того, чтобы узнать его лучше. Не к месту вспомнила Софья его крепкое объятие, запах свежей рубахи и лесной ягоды, каким повеяло на нее в краткий миг близости.

Она отчетливо понимала, что ей нужно не только принять свою горькую участь, но и облегчить удел тех, кто останется жить, проводив ее за грань. Потому и улыбалась сейчас, пряча слезы и сдерживая отчаянный вой, не желая огорчать людей, какие старались ее спасти.