– Прочла ли параграф? – шептал Бартенев. – Поняла ли?

– Алёша, что ты тут? – подошла Кутузовская вдова.

– Отдал Софье Андревне том «Русской волшбы», – Алексей посмотрел на Веру, та ответила понимающим взглядом.

– Дружочек, тебя палачом? – спросила тихо.

– Меня.

– Софиньку никак нельзя оставлять одну, – засуетилась молодая женщина. – Пойду к ней, утешу. Да и расскажу ей все, что знаю о Стуже. Ты уж не ходи к ней теперь, лишний раз не печаль.

– Вера Семённа, ты ... – он хотел спорить, да запнулся, зная, что она права.

– Твоей вины нет, не думай о том, – вздохнула добрая вдова. – И Софинька поймет. Дай ей время, дружочек. А я уж позабочусь о ней. И умыться отведу, и горячего принесу. Ступай отдыхать, тебе силы нужны. Теперь ты наша опора, иной нет.

– Не могу уйти, – Бартенев с отчаянием смотрел на дверь, за которой – он точно знал – страдает теперь девушка, укравшая его сердце.

– Крепись, дружочек, – покивала Вера. – Крепись.

Алексей круто развернулся и ушел в гостиную, где устроился на житье: во флигеле было всего лишь две малых спаленки, какие заняли Софья и Вера. Там он пометался от камина до окна, после присел на диван и уставился на мыски своих сапог. Сидел неподвижно, а вот мысли его хороводили, да и пришли туда, куда погнал их Бартенев.

– Настя! – крикнул и стал ждать.

– Чего изволите? – служанка опасливо заглянула в гостиную.

– Умыться, чистого белья и рубаху. Бриться неси. Поторопись.

Через половину часа умытый и начисто выбритый Бартенев стоял посреди гостиной, глядя как Настасья разжигает камин. Чуть прищурился от яркого огня, а после взял тяжелое кресло и вышел вон. Добрался до покоев Софьи, поставил свою ношу у ее дверей и уселся. Он сам не понимал, для чего это сидение, зачем этот караул, но чувствовал, что нужно так и никак иначе.

Из-за двери раздавался плачь Веры, глухие ее стенания, а вот голоса Софьи Бартенев не услыхал. Он сидел неподвижно, всеми помыслами своими и всем сердцем был он с барышней, жалея лишь об одном, что не может смотреть в ее глаза и быть рядом, чтобы облегчить ее горе и изменить ее участь.

Через час из покоев вышла вдова, утирая платочком мокрые от слез щеки:

– Алёша, ты... – он оглядела его, но бессильно махнула рукой и пошла прочь. Бартенев услышал лишь стук закрываемой двери ее спальни, и снова смотрел на стену в нелепом и бесполезном ожидании.

Через два часа, когда за окнами стемнело, явилась Настасья и поставил у ног Бартенева свечу. Хотела, видно, что-то спросить, да не решилась и ушла, всхлипывая. Еще через час у покоев показался Герасим, огрел злобным взглядом Бартенева и постучал в дверь Софьи:

– Барышня, отоприте, – попросил.

– Потом, Герася, после, – отозвалась Софья.

– Отоприте, – упрямился мужик. – Что ж одной-то там? Вы хучь скажите, что за беда?

– Иди, Герасинька, иди. – Голос ее звучал тихо, и в нем Бартенев не услышал слёз.

– Довольны? – злой Герасим накинулся на Алексея. – Что сотворили? Что?! Немедля увезу ее отсель!

– Не получится, – Бартенев не сердился за злобного. – Из Щелыково могут выйти лишь Кутузовы, я и Вера Семёновна. Поедешь, так защитный полог тебя остановит и вернет обратно к поместью.

– Волшба ваша козлячья! – Герасим сжал кулаки.

– Уймись. Поздно кричать. И взглядом меня не жги, я и сам так умею, да толку-то, – Бартенев вздохнул и привалился головой к стене.

Герасим взвыл и заметался по коридору:

– Софье Андревне не жить? – спросил, остановясь.

– Ее Карачун выбрал обреченицей*, – теперь уж Бартенев сжимал кулаки. – Софье Андревне выпала незавидная участь сойти в Голубой ключик, чтоб люди не погибли от холода и голода. Стужа у порога.

– Да твою ж... – Герасим удержался от сквернословия. – Так и знал. Шептались давеча в людской. Стужу эту проклятую поминали.

– Ну это мы еще поглядим кому и кого отдадут.

– Мыслишки есть? Так я с вами! – мужик кинулся к Алексею. – Говорите, что делать.

– Думать, – сказал Бартенев. – А ты ложись нынче у входной двери. Полезет во флигель Родька, гони его. Он хозяевам служит, придет разнюхать что и как.

– Сделаю, – Герасим со злобной ухмылкой стукнул кулаком об кулак. – Шкуру спущу, коли сунется. А об чем думать-то, сударь?

– Поговорю с Софьей Андревной, а там уж... – Бартенев запнулся, но не смолчал: – Теперь мы все в одной лодке, рассчитывать более не на кого. Ты да я, да Вера Семёновна. Вот и все наше войско. Герасим, не суетись, тише будь. До поры береги силы.

– Тише, ага, – мужик сплюнул зло. – Дело мне дайте! Инако умом тронусь сиднем сидеть!

– Завтра утром свези дровишек к Голубому ключику, – Бартенев дал приказ, зная, что всякий служилый, буде то матрос или солдат, должен быть занят. – Лошадей проверяй каждый день, будь готов сразу запрягать и гнать во весь опор. Смотри в оба, карауль.

– Все исполню, не сумлевайтесь, – кивнул Герасим. – Сколь дён у нас?

– Тринадевятый день от праздника Святой Казанской иконы Божией Матери, – проговорил Алексей. – Неделя у нас.

– Господи, спаси и сохрани, – мужик перекрестился. – Барышню-то за что? Ведь чистый ан дел. Никому беды не принесла, одну лишь отраду.

– Не скули, – Бартенев надавил голосом. – Ты ей нужен в здравии и в разуме. Так не причитай, не хорони до срока. Ступай.

Герасим послушался и уныло побрел вниз к печной, а когда скрылся из вида, Бартенев провел рукой по лицу, стряхивая с себя и усталость, и безнадежность. Он снова сидел в темном коридоре, глядя как мечутся по стене трепетливые тени от одинокой свечи.

– Сударь? – Голос барышни мгновенно привел в чувство Алексея: он вскочил и повернулся к двери.

На пороге стояла Софья: не в слезах, не в горе, но в спокойствии, какое присуще обреченному на казнь. Прическа ее растрепалась, светлые пряди в беспорядке лежали не хрупких плечах, обрамляя бледное личико.

– Софья Андревна... – начал было Бартенев.

– Палач стережет свою жертву? – спросила не без злости. – К чему? Защитный полог и без вас справится.

– Я понимаю...

– Что понимаете? – она нашла в себе силы надменно изогнуть брови. – Что вы не хотите мучиться совестью, когда столкнете меня в колодец? Сударь, так я ничем не могу помочь. Придется вам жить с этим.

– Я знаю, – это все, что смог выдавить из себя Бартенев.

Она моргнула, отвела локон, упавший на глаза, и покачнулась.

– Сударыня, что с вами? – Алексей кинулся к ней и подхватил, зная, что без его поддержки она попросту рухнет на пол. – Все, все, я здесь.

– Отпустите, – она, видно, собрала последние силы, чтобы оттолкнуть его.

– И не подумаю, – горячо зашептал он, прижимая к себе хрупкую барышню. – Я никогда вас не оставлю, слышите? Куда бы вы не пошли, что бы вас не ожидало, я пойду вместе с вами. Софья Андревна...Софья, вы не одиноки.

– Не одинока? – она усмехнулась и бессильно прижалась щекой к его груди. – В детстве дяденька был рядом, тётенька, братья и сестрица. Выросла, осталась одна. Все мои страхи и печали делила с подушкой. Герася вот появился, но как же я...

– Как же вы могли беспокоить его своими бедами? Вы поражаете меня, сударыня, – Бартенев вздохнул и прижался щекой к теплой ее макушке. – Софья Андревна, вам придется опять довериться мне. Я знаю, что подвел вас...

– Отчего же подвели? – она подняла к нему бледное личико.

– Я убедил, что в доме бояться нечего.

– В доме бояться нечего, вы все верно сказали. Одного не упомянули, что у Голубого ключика меня ждет смерть. Алексей Петрович, я ни в чем вас не виню. Такая судьба. И простите, голубчик, что ругала вас палачом, вы ведь тоже не выбирали своей участи. Отпустите, я хочу побыть одна.

– Ну уж нет, сударыня, – Бартенев потянул Софью в комнату и усадил на диван. – Где ваша дерзость, когда она так нужна?

– Уберите руки, – она стукнула его ладошкой по плечу. – Что за манеры? Вот не зря вас называют лешим! Защитный полог не ваша ли работа? Куда б я не пошла, все равно вернусь к дому! Это же леший кругами водит своих жертв? Мне Верочка сказала!