– Алексашка, хватай! – громкий голос Ксении заметался меж сугробов. – Сюда волоки!

Крик хозяйской дочери подстегнул не хуже плети; Софья бросилась бежать, слыша, как грохают за спиной сапоги Алексашки. Страх придал сил: неслась, не разбирая дороги. У крыльца увидала Герасима, какой отбивался дворни, однако, но не преуспел: пятеро мужиков свалили его с ног, насели и держали крепко.

– Барышня, бегите! – смог упредить верный Герасим.

Опоздал: Софью настиг Алексашка, подхватил и закинул на плечо. Понес к возку, не обращая внимания на сопротивление хрупкой барышни.

– Василий Иваныч! – Софья, какую свалили в возок, будто куль с мукой, кричала: – Отпустите! Не смейте! Дядька мой вам не простит!

– Простит, – хихикала Ксения. – Сам бы тебя отвез, да волшба у него не та. Трогай!

Федор потянулся закрыть рот Софье, какая принялась звать на помощь, однако быстро отдернул руку.

– Зараза, кусается! – выдохнул младший.

Возок несся меж сугробов, колкий снег летел в лицо, ветер бушевал, смахивая со щек Софьи злые слезы. Но даже сквозь мутную пелену страха и злости, она искала возможности соскочить с возка, да не повезло: путь оказался недолог, и вскоре лошади остановились возле небольшого колодца.

– Прибыли, царевишна, – потешалась Ксения. – Федька, вставай, щит держи. Алексашка, ты с батей полог колдуй.

Софью снова тащили, но теперь уж прочь от возка к водице, какая сияла голубым светом. Возле колодца бросили на снег, и отошли подальше. Рядом с барышней осталась Ксения, высоко подняла руки и принялась творить волшбу. С пальцев хозяйской дочки сорвалось синее пламя, какое укрыло льдом деревья, а снег превратило в блестящую слюду. Голубая вода забурлила и зашлась паром.

– Карачун могучий, услышь меня! – завывала Ксения. – Возьми своё, отдай наше!

Софья вскочила на ноги, понимая, если не убежит сейчас, то случится страшное! Однако Алексашка был настороже: ухватил за ворот шубки и повалил на колена.

– Стои, – ухмыльнулся. – От судьбы не уйдешь.

– Удачи тебе не видать, – прошептала Софья и сотворила знак родовой волшбы. – Себе забираю, тебя оставляю ни с чем.

Старший не услыхал ее злых слов: щерился злобно. Но через миг поскользнулся и упал навзничь, а сверху грохнулась на него тяжелая ветка, какая оторвалась от дерева.

– Да что б тебя, – Алексашка поднялся и прижал ладонь к щеке. – Зуб вышибло. Да не один!

Софья снова дернулась, но теперь уж Ксения держала, да так, что не вырвешься. Вот сей миг и пожалела барышня, что уродилась невеличкой: справиться с дюжей девицей не хватило силенок.

– Стой! – раздался громкий голос. – Стой, сказал!

– Алексей Петрович! – Софья узнала Щелыковского лешего. – На помощь!

– Поздно, – захохотала Ксения, взяла барышню за ворот и склонила над колодцем. – Гляди, Голубой ключик, кого я тебе привела.

Софья замерла, застыла, как ледяная. Смотрела в голубой омут и не могла отвести глаз от причудливых всполохов и прозрачных женских лиц, какие проносились перед ее глазами. Все юные, тонкие, синеглазые...и несть им числа.

– Стой! – Бартенев подбежал. – Нет! Нет, Софья!

Барышня услыхала, как тихо взвыл Алексей, и отмерла.

– Что это? – прошептала тряским голосом.

– Опоздал... – Бартенев сжал кулаки и вскрикнул, будто обжегшись. Затем поднял рукав, глядя на запястье. Смотрела и Софья; на руке Шелыковского лешего отпечатался серебристый посох, тот самый, который барышня помнила по «Русской волшбе»: мороз и смерть. Не успела удивиться, как ожгло шею под косой, да больно.

– Ай! – не удержалась от стона.

– Печать Карачуна, – тихо проговорил Бартенев. – Софья Андревна...

– Что? – она испуганно смотрела на Алексея.

– Что? – его взгляд стал яростным. – Что?!

Он повернулся к Кутузовым, какие успели отойти шагов на десяток и теперь жались друг к другу. Софья видела, как испуганно смотрела Ксения на Алексея, и как тяжко дышали братья.

– Дождались моего отъезда? – Бартенев спросил тихо, но барышня вздрогнула: ледяная ярость звучала в простых его словах. – Исподволь, как крысы.

Алексей размахнулся и разжал кулак, и Софья почувствовала, как укрывает малую поляну боевой волшбой. Деревья гнулись, скрипели страшно, ветер утих, будто спрятался, сугробы разметало, как и Кутузовых, какие повалились кто куда.

Среди этого ужаса снова прозвучал тихий голос Бартенева, от которого Софья сжалась:

– Она в дом не вернется, – он указал на барышню. – Будет жить во флигеле. Увижу кого-то рядом с ней, убью. Это мое последнее слово.

– Алёша, сынок... – завыл было Кутузов.

– Умолкни, иначе останешься тут навсегда, – пригрозил Бартенев и обернулся к Софье: – Идемте, сударыня. Нам есть о чем поговорить.

Не дожидаясь ее согласия, Алексей скинул с плеч шубу, укутал Софью и взял на руки:

– Моя вина, – прошептал горько. – Не успел. Знал, что Кутузовы гнилые, но не думал, что настолько.

Бартенев отнес обезмолвевшую от изумления Софью в возок и двинулся к усадьбе.

– Сударыня, ступайте во флигель, – Бартенев помог барышне сойти с возка. – Прошу вас, не теперь. Все вопросы и разговоры потом.

– Воля ваша, – Софья стряхнула с плеч его шубу. – Сударь, велите отпустить моего человека. Видела, как били его. И Веру не могу отыскать с утра. Боюсь, как бы не стряслось с ней...

– Софья Андревна, вы не шутите сейчас? – Бартенев горестно изогнул брови. – Вам о себе нужно думать, а вы о Вере печетесь и о кучере своем.

– О себе не могу, – вздохнула девушка. – Боязно. Потом уж как-нибудь. Отыщите их, голубчик.

– Обещаю, – Алексей протянул руку и поправил волосы Софьи, какие разметались от ветра. – Ступайте, не стойте на морозе. Я скоро буду у вас.

– Алексей Петрович, – она заметно вздрогнула, – а если они опять придут?

– Теперь не придут, поверьте, – он не стал рассказывать Софье о том, что ей уже не нужно бояться Кутузовых: есть беда пострашнее.

– Я буду вас ждать, – она кивнула. – Я с самого утра ждала...

Бартенев замер, не зная, радоваться ему или выть с отчаяния. Маленькая синеглазая девушка доверилась ему и его слову: он сам убедил ее, что в доме бояться нечего.

– Софья Андревна...Софья... – начал было Бартенев, но умолк, глядя в бездонные глаза барышни.

– Что? – она подалась к нему, смахнув с лица волосы, какие трепал ледяной ветер. – Алексей Петрович, не мучьте. Скажите, что это? Что за волшба? И отчего меня тащили к Голубому ключику?

Бартенев не справился с собой, шагнул к Софье и обнял, прижав ее голову к своей груди, ровно туда, где гулко стучало горячее, заполошное сердце.

– Я расскажу, – прошептал. – Вернусь и все вам расскажу. Теперь уж нечего скрывать и некуда торопиться.

– Голубчик, задушите меня, – пропищала барышня. – Да что вы в самом деле? О, мон дьё, какой пассаж*. К чему эти объятия? Стыдно, люди увидят.

– Простите, – он убрал руки и отступил на шаг, но глядел неотрывно и любуясь, и винясь. – Я отыщу Веру и пошлю ее к вам. Флигель вам понравится, он не такой мрачный, как дом. Поверьте, я бы выгнал Кутузовых взашей, но теперь только их присутствие спасает всех нас от ...

– От чего? – глаза ее распахнулись во всю ширь, и в них Алексей увидел свое отражение.

– От Стужи, – выдохнул. – Я скоро вернусь, ступайте.

– От Стужи? – она бросилась к нему. – От той Стужи? Сударь, не совестно вам держать меня в неведении? Сей миг говорите, что со мной? Что со всеми нами?

– Обещаю все рассказать, – он наскоро поклонился и пошел прочь, не в силах боле смотреть с синие глаза, наполненные теперь испугом. Бартенев знал, что изменить ничего не может, но был полон решимости сделать все, чтобы Софья выжила.

Бартенев прошел по двору, увидав мужиков у конюшни. Те, избитые и окровавленные, сидели возле дверей и утирали опухшие носы рукавицами.

– Что тут? – спросил грозно.