Барышня снова перекрестилась, вздохнула и наново вздрогнула, услыхав голос.

– Софинька, обедать пора, – в дверь тихонько постучалась Кутузовская вдова. – Идем, милая, Василь Иваныч не любит долго ждать.

– Спасибо, голубушка! – отозвалась Софья. – Ты ступай, я после!

– Воля твоя, но поторопись. – Звук шагов утих, оставив барышню в тишине мрачного дома.

Софья не снесла тревожного одиночества, встрепенулась, накинула на лицо улыбку и, захватив письмо для Бартенева, вышла в коридор. Сделав несколько шагов к его двери, столкнулась с ним самим, да забавно так: едва не уткнулась носом в грудь высокого лешака.

– Сударыня, караулите меня? – ехидно спросил Бартенев. – Вынужден разочаровать, виршей пока не сложил. Или вы по иному делу?

– По вашему делу, сударь, – Софья протянула ему листок и смотрела на то, как он осторожно берет его, а потом долго разглядывает.

– Почерк у вас ясный и убористый, – оценил Бартенев. – Отрадно, знаете ли. Одного не могу понять, с чего вы решили, что я люблю цветочные ароматы?

– Я решила, что не любите, – Софья сладко улыбнулась и пару раз взмахнула густыми ресницами. – Оттого и надушила листочек. Согласитесь, Алексей Петрович, фиалки лучше, чем конюшня.

– Намекаете, что от меня пахнет лошадьми? – он ухмыльнулся. – Ложь. Вы хотели меня позлить. Не вышло, сударыня.

– Какая жалость, – Софья разочарованно вздохнула.

– Не отчаивайтесь. Успеете еще напакостить, – Бартенев сложил письмецо и спрятал его за обшлаг рукава. – Идемте обедать?

– И руку предложите? – барышня нарочито удивилась. – В чем же подвох?

– Вы прекрасно умеете стоять на ногах. Зачем вам моя рука? – Бартенев указал ей на лестницу. – Прошу.

– Невыносимая любезность, – Софья приподняла юбки и начала спускаться, снова чувствуя давешнюю необъяснимую тревогу.

– Софья Андревна, что-то случилось? – Бартенев удивил вопросом, но более всего тем, что заметил в ней перемену.

– Вовсе нет, – солгала барышня и вздрогнула, взглянув на мрачный портрет отца хозяина дома; тот висел в простенке лестничного пролета, пугая острым взглядом.

– Вы боитесь, – голос Алексея прозвучал сердито. – Чего же?

– Помилуйте, сударь, кого ж мне бояться? Вот разве что вас, – она попыталась улыбнуться.

– Стойте, – Бартенев обогнал ее и помог осилить последние ступени. – Я уж догадался, что вы часто говорите не то, что думаете, но теперь вижу страх в ваших глазах. Я не жду правдивого ответа на свой вопрос, но уверяю, в доме вам бояться нечего.

Удивительно, но после недолгой речи Щелыковского лешака, Софья вздохнула легче, удивившись тому, что поверила.

– Спасибо, Алексей Петрович, – ответила искренне и сердечно. – Я не боюсь. Мне немного тревожно, но это оттого, что дом чуточку мрачный.

– Всего лишь чуточку? – он усмехнулся. – Вы ему польстили. Он очень мрачный, сударыня. И если вам станет легче, то я и сам его недолюбливаю. Щелыково мне нравится, но дом навевает тоску.

– Простите? – Софья подумала, что ослышалась, когда Бартенев высказал ее собственные мысли. – Странно...

– Что-то вы немногословны, – попенял Алексей. – Что странно?

– Мне тоже нравится Щелыково.

– Вы его почти не знаете. Трудно бродить по сугробам, но к утру дворовые расчистят дорожки, и ступайте в парк. Там дышится легко.

– А Голубой ключик? – Софья подалась к Бартеневу, широко распахнув глаза.

– Любопытствуете? Так велите запрячь сани, но лучше ехать с утра.

– Правда? – Софья расцвела улыбкой. – Алексей Петрович, спасибо. Мне самой велеть или...

– Я прикажу, – он сделал шаг к ней. – Никак вас не угадаю, сударыня. То вы интриганка, то воительница, то маленькая любопытная девочка. Кто вы такая, Софья Петти?

Барышня снова улыбалась, глядя в лицо Щелыковского лешего, какой виделся ей теперь вовсе не угрюмым, а вполне приятным молодым мужчиной. Она успокоилась, поверив его словам, и радовалась обещанию отправить ее к Голубому ключику, какой никак не шел из мыслей после страшного сна. Должно быть, потому и сказала то, чего и не думала говорить:

– И я не могу разгадать вас, Алексей Петрович. То суровы, то добры. Но рядом с вами мне покойно, – говорила она тихо, высоко подняв голову, чтоб видеть глаза Бартенева, темные и блестящие.

– Не могу ответить вам тем же, сударыня, – и его голос прозвучал тише и сердечнее. – Рядом с вами мне совсем не покойно. Но должен признаться, что с вашим приездом стало веселее. Давно я так не смеялся.

– О, мон дьё, – Софья вздохнула. – Алексей Петрович, голубчик, вот не умеете вы делать комплименты. К чему же называть барышню смешной? Сказали бы, что мила, что остроумна. Учить вас и учить.

– Избавьте, – он выставил ладонь вперед, будто упреждая. – Вы, пожалуй, научите. Придется кланяться через шаг и улыбаться как дурачок. Давайте, каждый останется при своем. Вы жеманитесь, я делаю вид, что мне это нравится. И все довольны.

– А что вам не нравится? – она надула губки, сделав обиженный взгляд ровно так, как учила ее покойная тётка Ирина.

– Не нравится стоять тут голодным, – он нахмурился, но смотрел неотрывно. – Все уж за столом, одни мы препираемся. Бесполезное занятие, если подумать.

– Ну так ступайте обедать. Никто вас не держит, – Софья указала ему на дверь столовой.

– Только после вас, – Бартенев пропустил ее вперед себя и вошел следом.

– А вот и они, – Василий Иванович взялся за ложку. – Настасья, подай им. Где запропастились? Вон Федька собрался завтра на кулачках драться.

– Где? – спросил Бартенев, усевшись. – На Мере*?

– Там, – кивнул младший Кутузовский сын. – Ты с нами, Лёшка?

– Ступай с нами, – встрял старший брат. – Стенка на стенку* пойдем. Людишек бы набрать покрепче.

– На кулачках? – Софья не выдержала. – Василий Иваныч, миленький, я ни разу не видала, как бьются. Возьмите с собой!

– Софка, ты в своем уме? – Кутузов поперхнулся. – Девице на такое смотреть?

– Я встану поодаль, обещаю! – барышня подпрыгивала на стуле и складывала просительно ручки. – Да я с возка не сойду, а если что страшное будет, глаза закрою! Возьмите, май дарлинг!

– Василь Иваныч, да и я бы посмотрела, – тихонько проговорила Вера. – Мы бы с Софьюшкой вместе...

– Вера Семённа, ты-то ... – Кутузов крякнул, оглядел дамскую часть стола. – Дозволю, но, чур, под ногами не путаться! И чтоб ни слова, ни вздоха! Станете верещать, вмиг домой отправлю!

------

Подъязычные горошки – так в старину называли пилюли.

Мера – река, которая протекает в Костромской и Ивановской областях России, левый приток Волги.

Кулачные бои – русская народная забава. Бои проходили в специально отведённом месте: летом – на площадях, зимой – на замёрзших реках и озёрах. Виды: “Стенка на стенку” - командный, “Сам на сам” - один на один с соперником, “Сцеплялка-свалка” - каждый за себя и против всех. Во время боев делались ставки на бойцов.

– Софинька, как же мило! Умеешь ты принарядить!

Бартенев снова подслушивал, но теперь уж невольно, не нарочно: вышел из дома, чтоб пройтись до заката и продышаться, а увидал Веру и барышню Петти, какие чинно прогуливались по аллее.

– Верочка, а и ты хороша, – улыбалась Софья. – И всего-то надо было убрать из гардероба серое. Шубка у тебя – загляденье!

– Это покойный муж дарил, – Вера поникла. – Ушел до срока. Царствие Небесное.

– Любила его? – барышня изогнула брови, будто собралась рыдать.

– Уважала, – ответила молодая вдова с запинкой. – Он сильно старше был.

– На сколько?

– На тридцать лет, – вздохнула Вера и отвернулась от барышни Петти. – Меня отдали ему, чтоб рассчитаться с долгами. Матушка и батюшка остались при своем имении, избавились от нищеты. Да и братец меньшой получил наследство какое-никакое. А я...

– Что ты?

– Притерпелась, – Вера тяжко вздохнула. – С мужем прожила всего годок, нынче вдовствую. Полно, чего ж вспоминать теперь. Я рада тебе, Софинька. С тобой, будто легче вздохнула. Да и Василь Иваныч повеселел. А Алёша-то, Алёша! Я и не слыхала, чтоб так много говорил.