– Дружочек, ну как ты? – Вера коротко обняла его. – Ты уж дай Софиньке поспать. Столетов просил не тревожить, сказал, что сон на пользу. Она почти оправилась. Проснется, тогда ужо и поговорите.

– Вера, спасибо тебе за заботу, – Бартенев заглянул в спальню с порога, увидев Софью, укрытую одеялом и ее тонкую руку, что лежала поверх. Ее волосы разметались по подушке, украсив лучше всякого кружева.

– Ступай, дружочек. Велю тебе поесть, – она крепко притворила дверь и повела Алексея за собой.

– Вера, послушай, – начал Бартенев, когда вдовая усадила его за стол, – тебе нужно устроить свою жизнь.

– Гонишь меня, Алёша? – Вера вздрогнула.

– Никогда, – он протянул руку и положил ее на плечо женщины. – Но подумай сама, как ты останешься, если я холост?

– Твоя правда, – Вера сгорбилась, будто силы ее покинули.

– Вниз по улице жил купец Ржанцов, тем годом и овдовел, и сына похоронил. Подался к братие в Ипатьевский. Дом его пустует, он крепкий, небольшой. Для вдовы в самый раз.

– Ты об чем, дружочек? Не пойму...

– Выкуплю для тебя. Рядом буду, одна не останешься, пока я жив.

– Алёша, так ли? – Вера встрепенулась. – Для меня?

– Третьего дня отведу тебя, сама увидишь, – Бартенев улыбнулся тепло. – Завтра никак.

– Пойдешь к Глинским просить для себя Софиньку? – вдовая ожила, зарумянилась. – Дай Бог, сложится. Боюсь сглазить.

– Пойду, – не стал врать Алексей. – Если отдадут, так, может, с нами останешься? Не захочешь – дом твой, живи спокойно. Тебе выбирать.

Вера вздохнула раз-другой да и заплакала тихонько, как умела только она: молчаливо и смиренно.

– Алёша, за всю мою жизнь никто не дал выбрать, – вздыхала добрая. – Одна не жила, все под кем-то ходила. То матушка с отцом наставляли, то муж, то Василь Иваныч. Чужим умом думала, чужой волей понукалась. Кто я есть сама – знать не знаю. Тебя и Софиньку люблю, как родных, но все ж, хочу своим домом жить.

– На том и порешим, – Бартенев взял Веру за руку и почтительно поцеловал. – Но знай, мой дом всегда открыт для тебя.

– Спасибо, дружочек, – вдовая прикоснулась губами к его лбу. – Стало быть, теперь вы моя семья.

– Я – да, – Бартенев нахмурился. – Софья – не знаю.

– Думаешь, не согласится пойти за тебя? – удивила Вера.

– Вера...

– Спроси ее, – покивала добрая. – Спроси прежде, чем идти к Глинскому.

Бартенев не ответил и принялся за еду. Умолкла и Вера, за что он был признателен ей больше, чем за пирог и горячий ягодный взвар, какого она подлила в его чашку.

Много время спустя, когда за окном сгустилась темнота, и посыпались крупные хлопья снега, Бартенев вышел в гостиную и встал возле камина, глядя на огонь. При всем своем внешнем спокойствии, Алексей полнился тревогой, потому и злился: не любил чувствовать себя слабым и беспомощным.

– Сколько можно спать? – ворчал он, сжимая кулаки. – Честное слово, Софья, ты послана мне, чтобы испытывать мое терпение. Может, ты кара Господня?

– Разумеется, кара, – послышался голосок барышни: тихий, но невыносимо ехидный.

Бартенев круто развернулся, увидев на пороге гостиной Софью. Он уж было собрался подойти к ней, но замер, разглядывая очаровательную девушку: нарядное домашнее платьице, пуховый платок, который так красил ее и добавлял нежности, длинную косу с пушистым кончиком и изумительно синие лукавые глаза.

– Вижу, оправились, сударыня? – он разозлился, неожиданно для себя самого. – Как побеседовали с Андреем Глинским? Он был достаточно галантен?

Софья изумилась: ее глаза широко распахнулись, пуховый платок сполз с плеча.

– Алексей Петрович, что это вдруг вы об Андрее?

Бартенев подошел к барышне и грозно нахмурился:

– Отчего же вдруг? Вы много рассказывали о нем и его желаниях, – сказал не без злости, но тут же пожалел об этом: хрупкая Софья вздрогнула, подалась от него. В тот миг Бартенев заметил то, чего не увидел раньше: она исхудала, стала тоньше, изящнее.

– Сударь, похоже, вы не совсем здоровы, – пролепетала она.

– Здоров, – прошептал Бартенев и крепко обнял девушку. – Как ты сама, синичка? Плохо тебе? Не оправилась?

– О, мон дьё, – выдохнула она. – Алексей Петрович, задушите. Решили извести меня вместо Карачуна? Так вам почти удалось.

– Веселитесь?

– А нужно плакать? – она прыснула коротким смешком.

– Я такого не говорил, – Бартенев прижался щекой к ее макушке, вдыхая запах фиалок.

– Вы ничего не говорили, только ругались, – попеняла Софья. – Выспались? Я боялась за вас очень.

– Ты стала совсем маленькая, – Бартенев обнимал хрупкие ее плечи. – Голодна?

– Нет, совсем нет, – она снова засмеялась. – Сударь, так почему говорили об Андрее? Неужели ревнуете? Как это мило с вашей стороны.

– Сударыня, а есть повод для ревности? – Бартенев выпустил Софью из объятий и теперь внимательно смотрел в ее глаза.

– Даже и не знаю, – она похлопала ресницами. – Я же не виновата, что хороша собой, что все смотрят и любуются.

– Вопрос не в том, что смотрят на вас, а в том – на кого смотрите вы.

Улыбка Софьи померкла, глаза, что миг назад сияли кокетством, потемнели:

– Сударь, хотите сказать, что я ветреная особа?

– Хочу услышать, что это не так.

– Алёша, ты шутишь сейчас? – она заметно огорчилась. – Ты ведь не всерьез?

– Софья, я очень серьезен, уж поверь, – Бартенев взял ее за руку и потянул к себе. – Я говорил тебе, что собираюсь просить твоей руки. Ты ничего не сказала мне. Ответь сейчас.

– Ответить? – она выдернула руку из его пальцев и задумчиво склонила голову к плечу. – И как ответить, если не было вопроса?

– Ты просто издеваешься надо мной, – Бартенев сжал кулаки. – Ладно, я спрошу. Софья, ты согласишься стать моей женой? Услышала? Довольна?

– Нет, не довольна, – она нахохлилась и отвернулась.

– Чем недовольна?

– Вами, Алексей Петрович!

– Мною? – Бартенев нахмурился – Чем же не угодил?

Софья долго молчала, прежде, чем ответить, все не могла понять, чем заслужила его неприветливость и даже грубость. Но все ж нашлась с ответом:

– Не так я представляла нашу с вами встречу, сударь, – сказала искренне.

– Жизнь редко исполняет наши фантазии.

– И как понимать ваши слова? – Софья сдернула пуховый платок с плеч и кинула его на диван. То был жест обиды: она надела его для Бартенева, помня, что он нравился ему.

– А как мне понимать твое молчание? Да или нет: выбор невелик, – настаивал Алексей, став опять тем самым Щелыковским лешим, которого помнила Софья с первого дня знакомства.

– Месье Бартенев, – барышня выпрямилась, высоко подняла голову и гордо выгнула брови, – перед вами потомственная дворянка, к тому же – девушка. Или мне должно поклониться, улыбнуться и смириться с вашей грубостью? А что вы так смотрите? С ваших слов, я ветреная особа: вчера одна, нычне – другая. Тем днем вас обнимала, а сегодня – мило болтала с Андреем Глинским. Вы подумайте, прежде, чем брать меня в жены, подумайте.

– Софья, извести меня решила? – Бартенев был в ярости, да такой, какой барышня не могла в нем предположить.

– Всего лишь предупредить, сударь, – она сдерживала слезы. – Я теперь же уеду из вашего дома. Знаю, что обязана вам жизнью и долг свой верну во что бы то ни стало.

– Что? Не шути, синичка. Куда ты собралась?

– И напоследок: называйте меня Софья Андревна. Я вам никакая не синичка! И не тыкайте мне, это уж ни в какие ворота! – барышня перекинула косу за спину, развернусь и кинулась вон из гостиной.

Уже на пороге, Бартенев догнал ее и схватил за плечо, развернул к себе и легонько встряхнул:

– Опомнись, – зашептал горячо. – Софья, оставишь меня? Не мил? Не дорог тебе?

Она уж было собралась ответить, укорить его, высказать все, что шептала ей задетая гордость, но не смогла: Алексей, несмотря на грозный вид, был в отчаянии. Софья не поняла, не угадала этого сразу только лишь потому, что и сама гневалась. Обида застит глаза, наглухо закрывает уши, оставляя лишь язык, какой в безудержной злобе скидывает с себя дурные слова, что ранят больно и долго не забываются.