Софья исполнила нарочито почтительный поклон, чуть приподняв юбки, а после засмеялась; Бартенев некоторое время разглядывал барышню, а после тяжко вздохнул:

– Прощайте, сударыня, – сказал и пошел от нее.

– Герася, – она обернулась к приятелю и зашептала, – вот бы напустить на него чесотку.

Высказала и смотрела, как оборачивается Бартенев, поняв, что «Доносчик» все еще при нем. Однако не растерялась: снова изящно поклонилась и чудом удержалась, чтобы не показать ему язык, а Алексей в ответ нахмурился, но, будто опомнивишись, развернулся и ушел. Издалека Софья видела, как сел он на коня и быстро уехал с пустыря.

– О чем ты с ним говорила? – Раздался злой голос Андрея Глинского.

– Ой! – Софья подрпыгнула от неожиданности. – Братец, зачем же так пугать?

– Что он тебе говорил? – Андрей был в ярости.

– Да что он может мне сказать? – барышня поправила шапочку, стряхнула с рукава кунтушека снежинки. – Муфту отдал. Обронила я у пятака.

– И все? – не отставал Андрей.

– И все, братец, и все, – Софья приподняла юбки, став похожей на птичку, и пошла к возку, в котором уже устроился дядюшка.

– Софья, не слушай его, – старший сын нагнал девицу. – Будет сманивать, мне говори.

– Андрэ, чем он может меня сманить? – она беспечно засмеялась. – Поедем домой?

------

Батог – палка, трость, посох (устаревшее и областное)

Две недели спустя

– Софьинька, мне б лент для прически, – в комнату заглянула Люба Глинская. – Нынче ассамблея, а я захлопоталась. Куафёр* опоздал, так еще и ленты все никудышные. Послала я Фиму купить, да она принесла не те.

– Зайдешь, Любаша? – Софья знала, что откажется, но не позвать не могла: дружили в детстве, ели из одной миски и откусывали от одного пирога.

– Нет, милая, не могу. Отец рассердится, – Люба тревожно оглядывалась.

– Дам, – Софья кинулась к сундуку, вынула пучок лент. – Возьми и вплети в волосы вот эту. Слыхала, юбки у тебя с золотым шитьем, так она подойдет. И надень матушкины серьги, уж очень тебе к лицу. А кружево бери старое, белоснежное не нужно.

Люба взяла подарок, собралась уйти, но вернулась и крепко обняла Софью:

– Спасибо тебе, – сказала сердечно. – Ты уж прости, но батюшка не велел...

– Знаю, – Софья пригладила волосы надо лбом кузины. – Ступай, не серди Михайлу Ильича.

Затворив дверь за кузиной, Софья вздохнула и пошла к окошку: алый закат причудливо красил снега, играл последними лучами на маковке Ильинской церкви. Девушка неотрывно смотрела на улицу, но лишь для того, чтоб не чувствовать себя одинокой и покинутой: Глинские собирались на ассамблею в честь именин Юрия Чулкова, а ее оставляли дома, ровно так, как делали это всегда. Михайла Ильич знал, что Софьюшка печалится всякий раз, когда такое случается, и баловал ее: то колечко принесет, то платочек шелковый.

Софья подаркам радовалась, но и знала, что счастья было бы больше, реши он взять ее с собой. Она совсем не понимала его замысла, а он не спешил ей объяснять. Был день, когда барышня спросила, отчего он прячет ее. Опекун снова смотрел с жалостью, не сказав ей правды: отговорился тем, что бережет ее и боится потерять.

Как по мыслям барышни, дверь ее комнаты тихо отворилась, и на пороге показался дядька:

– Синичка, я к тебе с хорошей вестью, – улыбнулся. – Нынче получил письмецо от Кутузовых, зовут тебя в гости. Да не просто так, а для дела. У них дочка в возраст вошла, а пестовать некому*. Ты бы пожила у них хоть с месяц, научила б ее чему. В доме сыновья да дочка, сам хозяин и вдова его меньшого братца, Вера, она читать-то умеет, пишет кой-как, а вот по гиштории и прочему дамскому – плоха.

– Дядюшка... – Софья обомлела, – да как же? В Щелыково?

– Поедешь, перечить не смей. Или хочешь опять одна в комнате сидеть? Поезжай, там лес кругом, тишина и лепота. Род Кутузовых крепкий, сберегут. А к исходу декабря вернешься, так свожу тебя на огненную потеху*, – дядька подошел и крепко обнял воспитанницу. – Еще год, да наш.

Софья затревожилась, затрепыхалась в теплых дядькиных руках:

– Отчего же год?

Он замялся с ответом, снова глядел жалостливо: брови его изогнулись печально, а плечи поникли, будто упал на них тяжкий груз.

– Дяденька, отчего? – Софья дергала его за выходной камзол.

– Так невеста ты совсем. В любой день посвататься могут, – сказал Михайла Ильич и отвел взгляд.

– Так ты меня для того посылаешь? Чтоб найти жениха? – Софья округлила глаза. – Дядюшка, да глушь там! Думаешь, просватают за старшего Александра? Дядюшка, не отдавай Кутузовым!

– Не тревожься! Что ты, что ты, – Михайла Ильич снова обнял и погладил по волосам. – Обещаю, не отдам! Веришь мне?

Софья вздохнула легче, поверив опекуну, а потом и восе улыбнулась:

– Ужель одну отпустишь?

– Отпущу, синичка, отпущу, – шептал дядька. – Ехать надо, тут споры твои не помогут.

Барышня задумалась: маленькое приключение виделось ей теперь не таким уж и страшным. Одно смущало Софью Петти: угрюмый Алексей Бартенев, какой жил в усадьбе Щелыково. Но даже это не испортило ее настроения, которое сменилось с тревожного на восторженное: она уже предвкушала путешествие и даже стала чуточку счастлива.

– Так месяц пройдет быстро, дядюшка, – улыбнулась девушка. – А огненную потеху очень хочется посмотреть! Точно ли? Отведешь?

– Отведу, слово даю! – улыбнулся и опекун. – Собирайся, синичка. Пришлю к тебе Фимку, сложит сундуки. А заберу из Щелыково сам, да на тройке.

– Спасибо, дяденька! – Софья взвизгнула радостно. – Ой, сколько всего надо собрать! Боюсь, ночи не хватит.

– Справишься. Ты у меня бойкая, – хохотнул дядька. – Отправлю с тобой Герасима. Знаю, привечаешь его.

– Правда? – тут Софья и вовсе обрадовалась. – Дай тебе Бог, Михайла Ильич!

– Ну все, все, – дядька повеселел. – Утром будь готова. Весь день в пути, надо успеть засветло.

После ухода дядьки Софья принялась хлопотать: выбрала лучшие наряды, но не забыла и о теплой шубке, и о шапочке. Вскоре в комнатку зашла Фима, сложила все в сундук и крикнула Анисима, чтобы снес его в переднюю.

Ужинать Софья не пошла, осталась у себя. Поначалу ела в охотку, а вот потом одолели мысли, каких она не ждала и не просила. Отложив вилку, барышня прошлась от стены к стене, потом вовсе заметалась, а уж в ночи не удержалась и побежала за советом к своему приятелю, думая, что резвый его ум будет как нельзя кстати.

Спустилась по лестнице, толкнула дверь в людскую и на пороге столкнулась нос к носу с Герасимом:

– На ловца и зверь бежит, – Софья сделала ему знак молчать и потянула за рукав в темную нишу. – Герася, спросить хотела, не странно ли, что дядюшка вдруг начал выпускать меня из дому?

– Вот за тем я к вам и шел, – мужик нахмурился, глаза его блеснули ярко и тревожно. – То запирал, то одну по городу в колымаге отпустил. Еще и на баталию повез, а нынче вон в Щелыково посылает. Софья Андревна, вас не на смотрины ли к Кутузовым?

– Михайла Ильич обещал, что не отдаст, – барышня покачала головой. – Ему верю. Но с чего бы вдруг он перестал меня прятать? И зачем прятал по сию пору? Герася, неспокойно мне. Я поначалу обрадовалась, а теперь все как-то о плохом думается.

– Слыхал я, что Кутузовы недобрые, – Герасим зашептал. – Говорят, у них в усадьбе ключ бьет из-под земли, и вода в нем не мерзнет даже в лютый мороз. Еще говорят, что там на дне лихо живет.

– Это ты про Голубой ключик? – Софья усмехнулась. – Полно, Герася. Он просто так глубок, что водица в нем греется нутром земли.

– Адовым пламенем кипит? – Герасим выпучил глаза.

– Тьфу на тебя, – барышня перекрестилась. – Гулупости говоришь. Тут иное что-то, а что я не могу понять.

– Не бойтесь, Софья Андревна, – быстро зашептал ушлый. – Я с вас глаз не спущу. Перед вашей дверью спать буду аки пёс, а в обиду не дам. Ежели что, посажу в возок и дёру.