– Алёша, что это? – Софья вздрогнула. – Ты слышишь?

– Слышу, синичка, – он прижал девушку к своему боку, понимая, что Стужа не просто близко, а почти здесь.

Легкий перезвон веток, покрывшихся коркой льда, блеск сугробов, заледеневших и блестящих теперь в свете костра. Над Голубым ключиком засиял нестерпимый свет, а по лесу прошелестел тихий и жуткий нечеловеческих стон.

Бартенев понял, что последняя надежда – чудесный галантус – которую подарила ему Софья, уже не сбудется: пришло время жертвы. Он шагнул ближе к костру, спрятав за спиной Софью, которая отчаянно пыталась выглядеть спокойной.

– Это конец, Алёша? – спросила она тихо.

– Нет, синичка, это начало, – он сжал кулаки, собирая всю волшбу, которую накопил в доме Кутузовых, и приготовился к бою.

– Алексей Петрович! – Громкий окрик заставил Бартенева вздрогнуть. – Письмо!

Из кустов с треском вывалился Герасим: в распахнутом тулупе, с окровавленной бровью и широкой улыбкой на лице.

– Герася! – Софья бросилась к приятелю.

Бартенев опередил барышню, выхватил из рук мужика смятое, разорванное письмо и принялся читать. Тишина, которая повисла вокруг него, отчетливо звучала нетерпением и той самой надеждой, какая была великим даром Софьи Петти.

Через минуту, Алексей свернул отцовское послание, спрятал его за пазуху и сказал уверенно:

– Теперь мы посмотрим кто кого.

– Герасинька, родненький, кто ж тебя? – Софья гладила мужика по плечу.

– Родька, сучья титька, встретил нотариуса у полога и нашептал Кутузовым! Те и прибрали все к рукам! – ругался Герасим. – Хорошо, Вера Семённа увидала. Я сунул в морду Алексашке, спёр письмо и ходу. У ворот подрался и тикать. У поворота лодашь встала и уперлась, пришлось сигать по сугробам. Замерз, бежал, сам позвякивал не хуже колокольца.

– Герасим, быстро домой, – приказал Бартенев. – Бегом! Добежишь до лошади и гони, что есть сил. Понял?!

– Ага, – мужик плотнее запахнул тулуп и полез в кусты. Уже оттуда прокричал: – Врежьте Карачуну, чтоб не опомнился!

– Алёша, ну что там? – Софья подпрыгивала от нетерпения.

– Увидишь, – он кивнул в кторону колодца. – Вставай ближе к Голубому ключику и смотри.

Бартенев дождался, пока барышня встанет у края колодца, подошел сам и достал кинжал из-за пояса.

– Хотите меня зарезать? – Софья недоверчиво смотрела на клинок.

– Вам так не повезет, – Бартенев быстро полоснул себя по кисти руки, протянул ее и уронил каплю крови в Голубой ключик.

Долгий миг ничего не происходило, но после вода в колодце засияла ярким голубым светом, закрутилась водоворотом, и из бездны показалась прозрачная женщина. Она встала на воду, будто на твердь, широко развела руки в стороны и глубоко вздохнула:

– Сын, стало быть, – прошептала да жутко: голос мёртвой прошелестел над поляной, оттолкнулся от заледеневших сугробов и полетел ввысь к звездам. – Не бойся, мальчик, сделаю все, что смогу. Ради Петруши.

Она изогнулась, провела пальцами по волосам, а после встряхнула руками, словно брызнула водицей. Вокруг Голубого ключика появился сияющий круг, вот в него и поманила прозрачная:

– Не выходите из света. Иначе – смерть, – и застыла истуканом, глядя мертвыми глазами в лесную чащу.

– Спасибо, Елена, – Бартенев поклонился, спрятал за спину Софью и повернулся туда, куда смотрела мертвая.

Деревья застонали, согнулись, будто неведомая сила прижала их к земле, а через миг на поляну вышел старик с долгим посохом в морщинистой руке с крючковатыми перстами. Его длинная шуба, какая виделась лоскутами снега и вьюги, стелилась за ним по земле, оставляя за собой толстую корку льда. Седая борода пласталась по груди, осыпаясь инеем. В то же мгновение с ветки упала обледеневшая птица, а костер, поник, затухая.

– Страдалица Елена – прошептал старик, выпустив изо рта облако узорчатого морозного пара. – Супротив меня пошла? Думаешь, одолеть Карачуна?

Елена не шелохнулась, замер и Бартенев, зная, что и Софья за его спиной перестала дышать.

– Горячие сердца, горячая вода, – проскрипел старик. – Не спасетесь, поздно уж.

Бартенев заглянул в глаза древнего Зла и обмер: в тот миг он понял, что лучше смерть, чем адские муки, которые сулил взор Мороза.

– Смелый? – старик двинулся к Алексею и протянул посох, едва не коснувшись его лба. – Где моё? Отдай.

Бартенев не дрогнул, глубоко вздохнул и спросил:

– Пришел за последней жертвой?

– Говорить вздумал? – Карачун подошел ближе, но посоха так и не опустил.

– Тут и говорить нечего, – Алексей почувствовал, как сковало льдом грудь, спину, ноги. – Больше никто и никогда не отдаст тебе обреченицы. Прошло твое время, ты и сам знаешь. Но если оставишь ее в живых, тебя не забудут.

– Торговаться со мной? – Карачун не разозлился, видно, знал, что сила за ним. – Сюда иди.

Посох его указал на Софью, которая послушно двинулась к Морозу.

– Тебя не забудут, если я помогу, – слова давались Бартеневу невероятным трудом.

– Ты?

– Я. Хочешь истаять навсегда? Твоя воля, плакать по тебе не будут, – Алексей нашел в себе силы протянуть руку и схватить Софью за плечо. – А хочешь остаться на земле, выслушай меня.

Карачун склонил косматую голову к Софье, потянул носом, будто принюхиваясь. Потом долго смотрел на нее, но все ж ответил:

– Говори, человече. Если не по нраву придутся мне твои слова, встретишь лютую смерть.

Софья стояла неподвижно, глядя на прозрачную Елену, какая застыла посреди Голубого ключика, и боялась думать, что видит собственную участь: мучиться вечно между жизнью и смертью, укутавшись ледяным безмолвием. Один лишь озноб, какой бежал по ее спине, напоминал барышне, что она все еще жива: уже не чувствовала ни рук, ни ног, дышала тяжко и натужно.

Собравшись с силами, Софья подняла ворот шубы, укрыла мехом личико, а руки спрятала в рукава, чтоб согреться хоть на миг. После снова замерла, и смотрела на страдалицу Елену, а та заметила, обернулась и послала в ответ тяжкий взор, в каком плескались щемящая тоска, горе и безнадежность.

Софья вздрогнула, отвернулась и пропала в мыслях. Искала в себе смирение, думала, что сможет принять свою судьбу, да не выходило, не складывалось. Надежда поселилась в барышне и заставила сердце биться сильнее: меж ней и смертью стоял сейчас Бартенев.

– Зло помнят долго, но добро – дольше, – уверенно и твердо говорил Алексей, глядя в сизые глаза Карачуна. – Перед смертью человек не вспоминает горя, лишь счастливые и светлые дни. О матушке думает, об отце, родне и тех, кого любил.

– Щеня неразумный меня поучает? – Мороз шагнул к Бартеневу. – О смерти я поболе твоего знаю. Что сказать хочешь?

Карачун нахмурился, страшный посох в его руке дрогнул и засиял переливчато. По поляне прогулялся ледяной ветер, переломил, словно прутик, толстый ствол березы и стряхнул наземь ветви елей, обрушив их на сугробы, что в свете луны отсвечивали синевой. Воздух зазвенел колокольцево, стал тугим от холода. От этого у Софьи едва не подогнулись колени, дыхание замерло, будто в горле застрял ледяной комок. В ужасе смотрела она на Бартенева, какой застыл и перестал дышать, не стерпела, сделала шаг, давшийся огромным трудом:

– Дедушка, не морозь, – попросила тихонько и положила ладошку на плечо Алексея. – Палач он, не губи его.

– Дедушка? – Карачун пронзил взглядом маленькую барышню. – Ты во внучки ко мне пришла? Как там тебя дядька кличет? Синичка? Щебетливая, должно быть.

– Могу и внучкой, только щебетать перестану, – вздохнула Софья, подивившись, что смогла и сказать, и продышаться.

– Что ж так? – Карачун выгнул кустистую бровь.

– Прозрачная сделаюсь и невеселая, – Софья указала на Елену. – Таких синичек не бывает.

– Видал? – Карачун обернулся к Бартеневу. – За тебя просит, дурёха. Ей бы о себе думать, а она о тебе тревожится. Забрать что ль ее? Может, веселее мне станет?