Бартенев молча усадил Софью в возок, накинул на нее огромную шубу, какая лежала в нем, и сел рядом:

– Трогай, Герасим.

Возок дернулся, жутко скрипнув полозьями по снегу, и покатился по дороге, какая показалась Бартеневу тропой на эшафот. До этого мига он думал лишь о Софье и ее участи, а сейчас вспомнил о себе: этот день мог стать последним в его жизни. Алексей крепко обнял барышню за плечи и жадно смотрел по сторонам, запоминая заснеженный лес, прозрачный от мороза воздух и алый закат. После он прикрыл глаза, чувствуя на щеках снежную пыль, какая больно колола, однако, не досаждала, а напоминала о том, что он еще жив.

– Софья Андревна... – начал было Герасим.

– Герасинька, храни тебя Господь, – ответила барышня, прижимаясь к Бартеневу. – Один ты и был у меня, как братец старший. Спасибо тебе, голубчик, спасибо.

Мужик взвыл, втянул голову в плечи и подстегнул лошаденку, укрытую теплой попоной.

– Алёша, – она обернулась к Бартеневу и горячо зашептала, – прошу вас, не ходите. Вернитесь в дом, как только...

– Не проси, не вернусь, – он покачал головой, глядя на подол шелковой рубахи, какую сам привез для нее на последний день. – Софья, все решили уже. Вместе, так вместе. Одного жаль, что вчерашний день ты провела без меня. Молилась или плакала?

– Молилась, голубчик, – она кивнула и посмотрела прямо в его глаза.

Бартенев знал, что увидит в ее взоре, но все одно, не вынес. Вспомнил своего приятеля, с каким служил во флоте, и какой умер на его руках: глаза потухли, словно погас в них свет души, оставив по себе лишь сожаленья о несбывшемся и черную безнадежность.

– Не смей, – Бартенев прижался лбом к ее лбу. – Не смей, синичка. Мы выстоим, слышишь?

– Слышу, Алёша, – отозвалась она.

– Приехали, – проскулил Герасим, остановив лошадь. – Костерок я сложил, одежки за деревом в тюке спрятал. Накиньте, инако до темени померзнете. А я буду сторожить у полога на дороге, глаз не сомкну.

Бартенев выбрался из возка, вдохнул густого морозного воздуха и пошел к костру, зная н аверно, что Софья захочет проститься с Герасимом. Старался не слушать их разговора, боялся не стерпеть и завыть, как иной зверь от тоски и близкой смерти. Уловил лишь нежный голосок Софьи, да рыдание верного мужика. После услыхал Бартенев топот лошадиных копыт и прощальный визг полозьев. Вскоре все стихло, одни лишь деревья трещали, будто жалуясь на лютый мороз.

– Алёша, а костер можно разве? – Софья подошла и встала рядом.

– Нужно, – Бартенев щелкнул пальцами, послав к дровам заклятие «Пламя», от какого они вспыхнули и запылали ярко.

– А когда ж шубу снимать? – она потянулась к вороту. – Меня к дереву привязать надо? Или...

– Синичка, опомнись, – Бартенев и не хотел, но прикипел взором к белому плечу Софьи, какое показалось в вырезе шелковой рубахи. – Хочешь, чтоб я ослеп? Так давай, скидывай с себя все.

– Сударь, вот нашли время, – попеняла она, однако, без злобы, даже с некоторым смущением, какое несказанно обрадовало Бартенева: обреченности в ее глазах он видеть не хотел.

– Софья, оденься теплее, – Алексей взялся за тюк, какой Герасим спрятал по его наказу, и положил ей под ноги. – Я в сторонке постою.

– А для чего ж я рубаху тогда... – она потопталась нерешительно. – Ну и ладно! Если я так сильно нужна Карачуну, путь берет в чем буду! Что тут у вас? Ой, чулочки мои! Верочка положила, больше некому.

Бартенев стоял повернувшись спиной к Софье, не без удовольствия слушая ее возню и причитания, в каких слышался отголосок радости.

– Ух, морозно! И для чего было такое затевать? Могла бы и дома одеться, да уж понаряднее.

– Таков обряд, – сказал обернувшись.

– Обряд... – она потопала ногами в меховых сапожках. – Сударь, я ж не совсем полоумная. Знаю, что в рубахе я б быстрее замерзла. Вы так решили продлить мои муки? Впрочем, часом раньше, часом позже – конец один.

– Ты говорила что-то о неупокоенных, – он указал на Голубой ключик, какой сиял чудным светом.

– Там они, – Софья подошла и крепко взялась за его ладонь. – Алёша, я видела их всех. Совсем скоро они будут моей семьей...

– Не торопись, синичка, – Бартенев обнял ее одной рукой, второй потянулся к ее подбородку, взял осторожно и приподнял ее личико к себе. – Хоть час, да наш.

– Отчего вы такой упрямый? – ее брови изогнулись горестно. – Почему не хотите уйти?

– Ни за что, – вздохнул Бартенев, склонился и оставил на ее губах горячий поцелуй. После забыл обо всем, когда почувствовал ее отклик и нежный и сладкий вздох.

Однако вскоре отпустил Софью из объятий, услыхав, что заплакала:

– Алёша, уходи, – слезы на ее ресницах замерзали и виделись блестящими самоцветами. – Выслушай меня, выслушай! Я обреченица, не ты! Это мой крест, мой удел! Если останусь неупокоенной, неприкаянной душой, так маяться буду всякий день, зная, что погиб ты из-за меня. Этого хочешь?

– И слушать не буду, – он покачал головой и опять потянулся целовать, однако, почувствовал ее ладошку на своей груди: толкала от себя.

– Сударь, ступайте вон! – она топнула ножкой и указала на дорогу. – С чего вы вообще взяли, что нужны мне? Вы и раньше-то мне не нравились, а теперь – и подавно. Щелыковский леший!

– Замечательная речь, сударыня, – Бартенев понимал, что говорит эдакое потому, что хочет прогнать, но слова ее больно царапнули по сердцу. – Не верю. Ни единому вашему слову я не верю.

– Придется поверить, – она сердито скрестила руки на груди. – Вы совершаете большую ошибку, жертвуя собой ради девицы, которая совсем о вас не думает. Вот нисколечко! Ступайте, я сама прыгну в колодец. Уж обойдусь без вас как-нибудь.

– Очаровательно, сударыня, – насупился Бартенев. – Позвольте напомнить ваши же слова. Вы горевали потому, что мы не встретились раньше. Поверьте, память у меня очень хорошая.

– Да чего я только не говорила, – она махнула на него рукой. – Нашли кому верить. Думала, что можете меня спасти, вот и притворялась. Теперь вижу, не можете. Так ступайте, никаких дел у вас тут более нет.

– Сударыня, мне-то не лгите, – он страшно нахмурился и шагнул к девушке, которая испуганно попятилась. – Значит, как целовать меня, так я хорош, а как погибнуть вместе, так я леший.

– А что такого? – она похлопала ресницами. – Кроме вас тут некому меня целовать, но ведь любопытно же. Подумаешь поцеловала разок. Не убудет от вас.

– Не разок, – он свел брови к переносице. – И не я первый сунулся к вам за поцелуем.

– О, мон дьё, – она закатила глаза. – Все припомнили? Теперь еще и упрекать станете? Ну так давайте, самое время!

Бартенев разозлился, удивляясь, что все еще способен на это. Он оглядел поляну, колодец и деревья, пробежался взглядом по стремительно темнеющему небу и увидал первые звезды, какие засияли ярко и переливчато.

– Софья Андревна, – вздохнул, – только вы можете превратить день казни в потеху. Когда мы отсюда выберемся, я сразу же поеду к Глинским просить вас в жены. Если мне откажут, я подкуплю их. Отдам все, что у меня есть за одну только возможность жить так, как сейчас. Чувствовать, ощущать жизнь даже тогда, когда она вот-вот оборвется. Вы изумительны.

– Вот зачем? – Софья надула губы, все еще румяные после его поцелуя. – Зачем вы так говорите? Молчали ли бы, как раньше, оставались бы Щелыковским лешим.

– Я уже никогда не буду прежним, синичка, – он улыбнулся. – И все по твоей вине.

– Опять упрекает, – она вздохнула и улыбнулась ему в ответ. – Правды ради, никто кроме вас не смог бы так разозлить меня в день смерти.

– Софья Андревна, – Бартенев опять качнулся к ней, – давайте я попробую вас обрадовать? Вдруг получится?

Он поймал хрупкую девушку в объятия и целовал жадно и сладко, чувствуя и свое счастье и ее: Софья крепко держалась за ворот его шубы и тянула к себе, словно боялась отпустить.

Бартенев потерялся, отпустил тревогу, крепко прижимая к себе маленькую стихию, которая дарила большую радость. Он не заметил, что сумерки уступили место вечеру, потухли и оставили после себя прозрачную морозную темноту, которую нарушал лишь отблеск яркого костра. Искры от поленьев взвивались, стремились ввысь, подгоняемые белым дымком.